О, мать-провинция!
Ты дорога мне, близка моему сердцу по многим причинам: мне мил твой уют, твоя тихая сытая жизнь, сонная дрема твоих пустынных пыльных улиц, твои беззлобные сплетни и пересуды, и, наконец, твое истерическое стремление ко всему модному, столичному, ко всему тому, что издает хоть отдаленный выдохшийся аромат Петербурга и Москвы.
И всякая мода, о, провинция, не мчится к тебе на всех парах, не летит экспрессом, а мирно плетется товаро-пассажирской скоростью, подолгу останавливаясь не только на больших станциях, но и на полустанках.
Вот -- скажем -- получил великолепный, изысканный Петербург прежнего времени парижский модный журнал -- чудесное платьице с какой-нибудь выемкой впереди и подхватом сбоку.
Надела его петербургская модница, поносила месяц-другой, а там уж парижский экспресс мчит следующую по порядку новинку.
А эта -- платьице с выемкой впереди и подхватом сбоку -- уже красуется на харьковской или киевской моднице, вызывая зависть и восхищение черниговской, курской, севастопольской -- модниц.
Но -- три-четыре месяца -- и уже не увидишь этого платьица на киевской моднице -- устарел фасончик, тем более что только что докатился в Киев из столицы фасон: широкая юбка и лиф с перехватом спереди, или что-нибудь подобное -- не знаю, я этих платьев не носил.
А старомодное киевское уже ласкает взоры черниговцев, курян или мелитопольцев...
И уже вы слышите, как симферопольская Анна Григорьевна заискивающе клянчит у гордой мелитопольской Марьи Семеновны:
-- Голубчик, что за чудный фасончик? Не дадите ли выкройки?