На оттоманке в углу уютно устроилась с вязаньем жена его - артистка Андреева, управляющая ныне всеми столичными театрами.
- О чем задумался? - спрашивает Андреева.
- Вообще, так... Сегодня на Моховой видел человека мертвого: не то замерз, не то от голода. И все проходят совершенно равнодушно, а многие, вероятно, думают: завтра свалюсь я, и пройдут другие мимо меня так же равнодушно. Ужас, а?
- Сегодня ждешь кого-нибудь?
- Да, Луначарский звонил, что заедет. Троцкий с заседания обещал завернуть. Кстати, у нас закусить чего-нибудь найдется?
- Телятина есть холодная, куском. Макароны могу велеть сварить с пармезаном. Рыба заливная... Ну, консервы можно открыть. Сыр есть.
- А вино?
- Вино только красное. Портвейну всего три бутылки. Впрочем, водки почти не начатая четверть, та, что на лимонной корке настоял... А! Анатолий Васильевич... Забыли вы нас: три дня и глаз не казали. Нехорошо, нехорошо.
В дверях стоял, сощурив темные близорукие глаза, Луначарский и, облизывая языком ледяную сосульку, повисшую на рыжеватом усе, усиленно протирал запотевшее в жаркой комнате пенсне.
- Холодище, - пробормотал он хрипловатым баритоном. - Я думаю, градусов 20. Мерзнет святая Русь, хе-хе. Ну, что ж нынче - сразимся? Только если вы мне вкатите такой же ремиз, как третьего дня, - прямо отказываюсь с вами играть.