И вдруг тут же на площади встретит он пробегающего знакомого, чудом из чудес выжившего, не протянувшего скелетообразных ног в этом аду.
И пойдут тут поцелуи и взаимные приветствия: "А что Парфентьев? Что Николай Иваныч? А где Полосухин? А что поделывает Горбачев?"
И услышит он в ответ, как в свое время Тарас Бульба, что расстрелян Полосухин за саботаж, что замучили в чрезвычайке Парфентьева, что умер от голода на широком красавце Невском сиромаха Николай Иваныч, что и Лизочка Караваева повесилась от мук невыносимого "организованного" голода, и Маруси Грибановой нет, и Катерины Ивановны, и Димочки Овсюкова - все, все "сошли под вечны своды".
Вздохнет только приезжий петербуржец, свесит голову и тихо побредет по Невскому...
Батюшки мои! Да разве ж это Невский?! Где его великолепные человеческие волны?! Где его могучий шум, шум океанского прибоя, чудная для моего уха музыка рева автомобильных гудков, трамвайных звонков, воплей газетчиков, - вся та сложная симфония, которая слагается из людской молви, конского топа, торгашеского вопля и железного лязга трамвайных рельсов.
Где его пышные стены, сверху донизу усеянные, унизанные сплошь так, что и для визитной карточки нет места,
- обвешанные вывесками, плакатами, витринами, всем этим птичьим гамом пестрой шумной рекламы - лучшей свидетельницы бодрой, нормальной, веселой, деловой, хлопотливой, суетливой, энергичной жизни столицы.
Молчит немая улица, угрюмо принахмурились обнаженные, будто раздетые, лишенные своей пышной одежды - вывесок - дома.
И только внизу, у самой панели, как ажурные кружева из-под юбки развратницы, как дессу кафешантанной блудницы, - виднеется грязно-белая пена большевистских декретов, постановлений, воззваний и заклинаний обожравшейся, издыхающей гадины.
Ужасная улица - этот былой красавец Невский; тысячи пороков, грязи и преступлений написаны на гордом прежде челе его.