Поэтому оба и были такъ умилительно-спокойны и не торопливы.
Прекрасное должно быть величаво...
Поѣли...
Телеграфистъ Надькинъ перевернулся на спину, подставилъ солнечнымъ лучамъ сразу сбѣжавшуюся въ мелкія складки прищуренную физіономію и съ нѣгой въ голосъ простоналъ:
-- Хорошо!
-- Это что, -- мотнулъ головой Неизвѣстный человѣкъ, шлепая ради забавы отклеившейся подметкой. -- Развѣ такъ бываетъ хорошо? Вотъ когда я свои ленкоранскіе лѣса сплавлю, -- вотъ жизнь пойдетъ. Оба, братъ, изъ фрака не вылѣземъ... На шампанское чихать будемъ. Впрочемъ, продавать не все нужно: я тебѣ оставлю весь участокъ, который на море, а себѣ возьму на большой дорогѣ, которая на Тавризъ. Ба-альшія дѣла накрутимъ.
-- Спасибо, братъ, -- разнѣжено поблагодарилъ Надькинъ. -- Я тебѣ тоже... Гмъ!.. Хочешь папироску?
-- Дѣло. Але! Гопъ!
Неизвѣстный поймалъ брошенную ему папироску, легъ около Надькина, и синій дымокъ поплылъ, сливаясь съ синимъ небомъ...
-- Хор-р-рошо! Вѣрно?