Я бродилъ среди этого разгрома, закаляя свое нѣжное дѣтское сердце, и мнѣ было жалко всего -- Никодимова, скатертей, кастрюль, драпировокъ, Алексѣя и вывѣски, потускнѣвшей и осунувшейся.
Отецъ позвалъ меня.
-- Сходи, купи бумаги и большихъ конвертовъ. Мнѣ нужно кое-кому написать.
Я одѣлся и побѣжалъ. Вернулся только черезъ полчаса.
-- Почему такъ долго? -- спросилъ отецъ.
-- Да тутъ нигдѣ нѣтъ! Всѣ улицы обѣгалъ... Пришлось идти на Большую Морскую. Прямо ужасъ.
-- Ага... -- задумчиво прошепталъ отецъ. -- Такой большой раіонъ и ни одного писчебумажнаго магазина. А... гм... Не идея-ли это? Попробую-ка я открыть тутъ писчебумажный магазинъ!..
-- А что, -- говорилъ я Мотькѣ вечеромъ того же дня -- А отецъ открываетъ конверточный магазинъ.
-- Большая штука! -- вздернулъ плечами этотъ анаѳемскій поваренокъ. -- А моя матка отдаетъ меня къ сапожнику. Сапожникъ, братъ, какъ треснетъ колодкой по головешкѣ -- такъ и растянешься. Какой человѣкъ слабый -- то и сдохнетъ. Это тебѣ не конверты!
И въ сотый разъ увидѣлъ я, что ни мнѣ, ни отцу не угнаться за этимъ практичнымъ ребенкомъ, который такъ умѣло и ловко устраивалъ свои дѣлишки...