Чебурахинъ, обыкновенно, ловилъ на улицѣ зазѣвавшагося гимназистика, грубо толкалъ его въ спину и сурово спрашивалъ:
-- Ты чего задаешься?
-- А что? -- въ предсмертной тоскѣ шепталъ робкій "карандашъ". -- Я ничего.
-- Вотъ тебѣ и ничего! По мордѣ хочешь схватить?
-- Я вѣдь васъ не трогалъ, я васъ даже не знаю.
-- Говори: гдѣ я учусь? -- мрачно и величественно спрашивалъ Чебурахинъ, указывая на потускнѣвшій, полуоборванный гербъ на фуражкѣ.
-- Въ городскомъ.
-- Ага! Въ городскомъ! Такъ почему же ты, мразь несчастная, не снимаешь передо мной шапку? Учить нужно?
Ловко сбитая Чебурахинымъ гимназическая фуражка летитъ въ грязь. Оскорбленный, униженный гимназистъ горько рыдаетъ, а Чебурахинъ, удовлетворенный, "какъ тигръ (его собственное сравненіе) крадется" дальше.
И вотъ теперь этотъ страшный мальчикъ, еще болѣе страшный, чѣмъ Володя, -- вѣжливо здоровается съ мелкотой, а когда Володина мать спрашиваетъ его фамилію и чѣмъ занимаются его родители, яркая горячая краска заливаетъ нѣжныя, смуглыя, какъ персикъ, Чебурахинскія щеки.