II
После полутемной передней гостиная показалась ослепительной. Я на секунду приостановился, но сейчас же, ободрившись, двинулся вперед.
-- Вот это хозяйка, -- шепнул мне Плешаков.
-- Позвольте представиться! -- сказал я, улыбаясь. -- Прошу любить да жаловать. Я страшно извиняюсь за немного бестактное, так сказать... Это вторжение очень напоминает человека, который рыбу ест ножом. Впрочем, к чему эти светские условности, не так ли? Ах, сударыня... Все на свете проходит, и через сто лет, вероятно, никого уже из нас не будет на свете...
Тут же я пожалел, что не остановился на какой-нибудь определенной манере держать себя. Начал я "рубахой-парнем", продолжил "светским сдержанным аристократом", а кончил "меланхоликом".
-- Ничего, милости просим, -- сказала хозяйка. -- Неужели вы, однако, такой пессимист, что думаете о смерти?
-- Да, -- вздохнул я. -- Что такое, в сущности, жизнь? Какой-то постоялый двор. Все приходят, уходят. Стоит ли после этого мучиться, страдать...
Лицо хозяйки омрачилось. "Однако, -- подумал я. Пригодна ли меланхоличность для светского вечера, где все должны веселиться?.."
Я надел на себя личину чудака, всеобщего любимца, "рубахи-парня". Прищелкнул пальцами и спросил:
-- А где же хозяин сего богоспасаемого домишки?