Было много выпито... пили за всех: за Зоофилова, за искусство, за поклонников, за Бетховена...
-- Спасибо за тёплый приём, -- сказал, утирая слезу, Зоофилов.
-- Нет, -- сказал подвыпивший импрессарио... -- Давайте выпьем лучше за то, что согрело Зоофилова лучше нашего приёма: за знаменитую трупакинскую шубу!
Зоофилов вскочил с места так порывисто, что опрокинул стул.
-- Стойте! -- закричал он. -- Не могу больше!! Дайте мне татарина! Ради бога! Где тут у вас татарин!
IV
-- Алло! -- сказал Трупакин, беря телефонную трубку. -- Кто у телефона? Анна Спиридоновна? Моё почтение! Что? Как? Да, плохо. Никак я не могу, старый дурак, разочароваться в людях. А они и пользуются этим... Сижу я теперь и думаю: стоит ли делать людям добро. Что? А случилось то, что я по своей доброте одолжил на недельку этому несчастному Зоофилову хорошую волчью шубу, а он... что бы вы думали, что он сделал? Ни более ни менее, что продал её татарину, а деньги пропил со своими распутными друзьями... стоит ли после этого... Что? Прощайте.
Трупакин повесил трубку и, печально опустив голову, вышел в прихожую.
-- Я ухожу, Палашка... Вот, брат Палашка, отплатили мне, старому дураку, за моё доверие. Волчья-то шуба -- ау! Не-ет! Видно, добро-то нынче не в цене... Не люди пошли, а тигры пошли, господа!..
Выйдя на улицу и усевшись на извозчика, Трупакин втянул в себя воздух и сказал: