-- Надеюсь, и ты им будешь. Надеюсь.
Если бы этот человек приехал из Самары или какого-нибудь Борисоглебска, я бы не церемонился с ним. Но он был из Сибири.
-- Конечно, дядя... Если вы находите это для меня необходимым -- я с сегодняшнего дня перестаю быть, как вы справедливо выразились, убийцей! Действительно, это, в сущности, возмутительно: питаться через насилие, через боль... Впрочем, этот ростбиф я могу доесть, а?
-- Нет! -- энергично вскочил дядюшка, хватаясь за ростбиф. -- Ты не должен больше ни куска есть. Нужно мужественно и сразу отказаться от этого ужаса!
-- Дядя! Ведь животное это все равно убито, и его уже не воскресить. Если бы оно могло зашевелиться, ожить и поползти на зеленую травку -- я бы, конечно, его не тронул... Но у него даже нет ног... Не думаю, чтобы этот бедняга мог что-либо чувствовать...
-- Дело не в нем! Конечно, он (на глазах дяди показались две маленькие слезинки) ничего не чувствует... Его уже убили злые, бессердечные люди. Но ты -- ты должен спать отныне с чистой совестью, с убеждением, что ты не участвовал в уничтожении божьего творения...
До сих пор было наоборот: я обретал спокойный сон только по уничтожении одного или двух кусков божьего творения. И наоборот, пустой желудок мстил мне жестокой длительной бессонницей.
Но так как от Сибири до меня расстояние было довольно внушительное -- я закрыл руками лицо и с мучительной болью в голосе прошептал:
-- И подумаешь, что я до сих пор был кровожадным истребителем, пособником убийц... Нет! Нет!! Отныне начинаю жить по-новому!..
Дядя нежно поцеловал меня в голову, потрепал по плечу и сказал: