Сначала решили, что репортера подкупили борцы другого, конкурирующего чемпионата. Потом пришли к убеждению, что у репортера есть свой человек на место Кости, и он хочет так или иначе, но выжить Костю из чемпионата.
Спорили и волновались, а Костя сидел, устремив остановившийся, страдальческий взгляд на толстый древесный ствол, и шептал бледными, искривленными обидой губами:
-- Геракл... Так, так. Антиной! Дождался. "Достойный резца"... Ну, что ж -- режь, если тебе позволят. Ешь меня с хлебом!.. Пей мою кровь, скорпиён проклятый!
Костя заплакал.
Все, свесив большие, тяжелые головы, угрюмо смотрели в землю, и только толстые, красные пальцы шевелились угрожающе, да из широких мясистых грудей вылетало хриплое, сосредоточенное дыхание...
-- Антиноем назвал! -- крикнул Костя и сжал руками голову. -- Лучше бы ты меня палкой по голове треснул...
-- Ты поговори с ним по душам, -- посоветовал чухонец. -- Чего там!
-- Рассобачились они очень, -- проворчал поляк Быльский. -- Вчера негра назвал эбеновым деревом, на прошлой неделе про него же написал: сын Тимбукту... Спроси -- трогал его негр, что ли?
-- Негру хорошо, -- стиснув зубы, заметил Костя, -- он по-русски не понимает. А я прекрасно понимаю, братец ты мой!..
Долго сидели, растерянные, мрачные, как звери, загнанные в угол.