-- В сущности, -- подумал я, -- к чему это все? Все эти визиты, окорока, английская горькая, христосование? Ведь все равно все умрут. И я умру... И извозчик умрет.
Сердце мое охватила смертельная жалость к этому понуренному, терпеливо сидящему на козлах человеку, который должен умереть, и -- ни одна душа о нем не вспомнит. После безрадостной жизни -- безвестная смерть!
-- Извозчик! -- предложил я. -- Хочешь я доставлю тебе удовольствие?
-- Какое? -- обернулся он.
-- Хочешь, я тебя покатаю? Ты садись на мое место, а я на твое. Хочешь.
-- Нельзя. Обштрахуют.
Мне до слез было жаль этого покорного печального человека.
-- На сколько? -- спросил я. -- Ну, самое большее, на двадцать пять рублей? Так получай их! А теперь -- пересаживайся!
Может быть, с точки зрения уличного благоприличия это и было странно, но моральная красота моего поступка искупала какие-то глупейшие уличные правила, и я, без тени смущения, перелез на козлы.
Уличные моралисты, -- судите меня!