-- Гм, как будто не то, -- подумала, морщась, Горилла. -- Надо подтянуть струны.
Подтянула. Еще энергичнее обрушился смычок на звенящие, стонущие струны и еще ужаснее заскрипела, застонала скрипка.
-- Постой же ты, дрянь этакая, -- заскрежетала зубами Горилла. -- Я тебя еще подтяну так, что ты...
И выставив вперед звериную нижнюю челюсть, так подтянула, что...
Тр-рах. Лопнули сразу все четыре струны -- да как брызнут по выпученным обезьяниным глазам. Залилась кровью ослепшая обезьянья харя и тяжело свалилась с высокого дерева бесформенная изуродованная туша.
Зацвела сразу святая Русь, зажурчали потоки, покрылись могучие деревья тяжелыми плодами. Не алый мак зацвел на лугах, то пестрели внизу красные звезды на безжизненных изуродованных телах, то алая -- обезьянья кровь хлынула и разлилась широким потоком, не яблоками, не грушами украсились пышные сады, то странные плоды повисли на деревьях, длинные, страшные, с высунутыми языками.
Бешено хлестнули натянутые струны русские по обезьяньим глазам -- бешено рассчитывалась кроткая многотерпеливая страна с горе-музыкантами, колыхала огненная ненависть из края в край, из конца в конец, пока не выжгла все, как пламя выжигает сухую, лишенную соков траву...
Лето 1925 года наступило дождливое -- будто смыть хотело небо все следы прошлого.
Кучер Никита из усадьбы Марьевка пошел в лес по грибы... Далеко забрел в самую глубь чащи, и уже доверху полон был его кузов желтыми и белыми пахучими грибами.
Вдруг зашевелился перед ним куст чертополоха и выскочило оттуда лохматое, волосатое дикое существо.