-- По-моему, так: главное -- не фискалить, поддерживать товарища в беде, кроме того...
-- Дурной ты! Я тебя об арифметическом правиле спрашиваю. Ты еще на уроке ляпни такой ответ Александру Николаевичу...
-- Краснокожие!.. -- возгласил дежурный, заглянув в окно. -- Стройся, как говорится, к расчету. Александр Николаевич идет.
Сдержанный болезненный стон пронесся по всему классу.
"Мне смертию кость угрожала", -- прошептал Красильников, судорожно вчитываясь в Киселева, страницы которого были испещрены самыми загадочными цифрами и вычислениями.
Почти у всех в руках вместо Киселева была Бог его знает какая гадость: маленькие засаленные книжонки с аляповато, грубо раскрашенными обложками, крикливо вещавшими, что содержание их не менее зазвонисто: "Тайна мистера Пэка, или три отрезанные головы", "Берлинский палач", "Подземелье дьявола" -- все это сплошь грубое, глупое, тошнотворно-безграмотное. Весь этот вздор при первых же словах дежурного, обращенных к краснокожим, моментально нырнул в ранцы и ящики парт, а взамен "берлинских палачей" выскочили спокойные, солидные Киселевы, Киселевы, Киселевы -- целое море глубокомысленной арифметики.
-- Много будет сегодня убиенных младенцев, -- пророчески провозгласил Красильников.
-- Типун тебе на язык.
-- Ну, типун-то -- это вопрос, а единица в журнале -- верная.
С первой скамьи раздался судорожный писк умиравшего от ужаса и дурных предчувствий Грачева: