Цепкин аккуратно повторил весь свой соблазнительный план: кинематограф с армянскими объяснениями, шантанчик, бутылочка замороженного, а потом -- баиньки. Я ваш кавалер -- компренэ?
Все насторожились, ожидая ее ответа, потому что на эту авантюру Цепкий возлагал очень крупные, солидные надежды.
-- Нет, -- вдруг сказала дама с какой-то мягкой решительностью. -- Ни в шантан, ни в кинематограф я с вами не поеду.
-- Почему, почему же? -- завопил Цепкий. -- Нас ведь никто там не знает -- чего стесняться? Конечно, в России я бы этого не предложил, но тут? Среди грекосов!.. Ну, мадам! Скажите же вашими розовыми губками: да!
-- Я не могу поехать...
-- Но почему же? Вот и поговорите вы с ней!
-- Потому что я везу на этом пароходе труп моего бедного мужа, скончавшегося на прошлой неделе... Понимаете?
Гром среди ясного неба. Мина, попавшая в борт парохода. Бомба, разорвавшаяся среди нас, -- все это слабо выразило бы то впечатление, которое произвели простые, полные достоинства и глубокой внутренней тоски слова дамы.
Молчание воцарилось надолго.
Никто не смотрел друг на друга, а когда кончился этот проклятый обед, все вздохнули с таким облегчением, будто им отпустили веревочные петли, сжимавшие шеи.