В будние дни отец все время был на службе и домой являлся только вечером, усталый, думающий лишь о постели.
Но перед праздниками, дня за два до Рождества, занятия у них прекращались и отец являлся домой часов в двенадцать дня -- до 28 декабря.
Надевал халат и принимался бродить по всем комнатам.
-- Мариша! -- вдруг раздавался его тонкий не по росту и сложению голос. -- Почему это тут в углу валяется бумажка?!
-- Не знаю, барин...
-- Ах, так-с. Вы не знаете? Интересно, кто же должен знать? На чьей это обязанности лежит: градского головы, брандмейстера или мещанского старосты? Значит, я должен убрать эту бумажку, да? Я у вас служу, да? Вы платите мне жалованье?
-- Поехал, -- слышался из другой комнаты голос старшей сестры.
До чуткого слуха отца долетало это слово.
-- Ах, по-вашему, я "поехал", -- бросался он в ту комнату, где сестра переписывала ноты. -- Так-с. Это вы говорите отцу вашему или водовозу Никите? Тебя кто кормит, кто поит, кто обувает? Принц монакский, градской голова или брандмейстер? Ты что думаешь, что если учишься музыке, так выше всех? Отца можешь с грязью смешивать?
Из дверей выглядывала мать.