-- О какой истории? -- спросил дрожавший Красильников, бессильно опускаясь на стул. -- Какая история?
-- И вы это спрашиваете -- меня? Меня? -- захныкал я. -- И вы можете мне прямо посмотреть в глаза? О, Красильников! Ну, глядите же в эти честные глаза... Ага! Вы не можете смотреть! Ваш взгляд бегает... Довольно! Теперь я уверился...
-- В чем, в чем? -- чуть не рыдал Красильников.
-- В чем? Я не хотел поднимать разговора об этой тяжелой для вас и для меня истории, но начал разговор бестактный Кувшинов. Пусть же он и объяснит все.
-- Кувшинов! Ради Бога, в чем дело?..
Кувшинов спустил ноги с дивана, сложил руки на груди и, опустив голову, торжественно и мрачно начал:
-- Господин Красильников! Вы сами понимаете, что... не время да и не место говорить обо всем этом. Здесь редакторский кабинет, а не... а не какая-нибудь другая комната!.. Это -- храм! А в храме о таких поступках, как ваш, не говорят! Это осквернение святыни! Вы спрашиваете: "В чем дело?" -- ха-ха! Вы это спрашиваете у меня? Но почему вы не спрашиваете у художника Крысакова, который сам из первых уст узнал об этом страшном эпизоде!
-- Крысаков! Я вас умоляю -- в чем дело? Я ведь спать не буду, если не узнаю!
-- И не спите! -- истерически закричал Крысаков, стуча кулаком по столу. -- И не спите! Вам теперь нельзя спать. Я бы удивился, если бы вы спокойно спали... Боже мой, Боже мой... Будь это еще мужчина, а то ведь женщина... Слабая, прекрасная женщина...
-- Что женщина? Какая женщина? Что с ней случилось?