Тщетно я старался раздразнить себя, поставить на место акушерки, у которой отнимают сына, или на место этого маленького мальчика, которого лишают матери.
Тяжелая равнодушная мысль свернулась комком и залегла куда-то на самое дно.
Тогда я попробовал придать всему факту юмористическую окраску, чтобы рассмешить себя, чтобы хоть этим расшевелить себя, если мне не удается возмутиться или растрогаться.
-- Смешно, должно быть, -- сказал я вслух, -- как этот маленький еврейчик убегает по московским бульварам от целого отряда конной и пешей полиции, а сзади бежит встревоженная мать и щелкает акушерскими щипцами.
-- Нет, -- равнодушно сказал я, зевая. -- Это не смешно. Нет здесь ничего смешного и ничего ужасного... Пусть вышлют маленького еврея, вышлют большого -- пусть! Дума там какая-то заседает -- пусть. Хочет, пусть заседает, не хочет -- не надо. Гегечкори [Гегечкори Е. П. (1881--1954) -- меньшевик, адвокат по профессии, политический деятель. После революции -- эмигрант.] там разный, или Гучков [Гучков Александр Иванович (1862--1936) -- крупный фабрикант, председатель 3-й Государственной думы; военный и морской министр в первом составе Временного правительства в 1917 г., после революции -- эмигрант.], или еще кто -- пусть себе живут. А не хотят -- могут умереть. И Финляндию пусть по кусочкам растащат -- не важно.
И спросил я сам себя:
-- А интересно знать -- что же важно?
И правдивая мысль ответила:
-- Во-первых, ничего нет на свете важного, дорогого, а во-вторых, зачем ты говоришь "интересно"?.. Тебе ведь ничего не интересно... Зачем же произносить пустые звуки?
И почувствовал я, что шагаю через границу.