В уборную влетел Эрастов и, скрежеща зубами, сказал:
-- Душечка, Марья Павловна, посмотрите, что сделала эта скотина с началом второго действия! Что он там натворил...
-- Я это и раньше говорила, -- пожала плечами Лучезарская. -- Эта роль -- главная в пьесе и поэтому по справедливости должна была принадлежать вам! Впрочем... Вы ведь знаете режиссера!
* * *
Следующий акт я опять смотрел.
Лучезарская стояла около окна, вся залитая лунным светом, и говорила, положив голову на плечо Фиалкина-Грохотова:
-- Я не могу понять того чувства, которое овладевает мною в вашем присутствии: сердце ширится, растет... Что это такое, Кайсаров?
-- Милая... чудная! Я хотел бы, чтобы судорога счастья быть любимым вами сразу захватила мое сердце, и я упал бы к вашим ногам бездыханным с последним словом на устах: люблю!
Около меня кто-то вынул платок, задев меня локтем, и, растроганный, вытер глаза.
-- Чего вы толкаетесь, -- грубо проворчал я. -- Болтают тут руками -- сами не знают чего!..