-- Простите... -- недоумевая сказал Антон Павлович.
-- Не узнаешь, шельмец?! Славой... как это говорится... обуян? Загордился? Хо-хо! Смерть не люблю, когда эдакое вот... двуногое -- нос задирает!!!
-- Не будете ли добры, -- мягко сказал Чехов, юмористически взглянув на меня, -- назвать себя, чтобы я мог вспомнить. С годами, знаете... память слабеет.
-- Хо-хо! Как это говорится: Изабелла -- ослабела! А ты, брат, изменился, похудел. Ну, что твоя чахотка? Небось, кровью харкаешь уже?
-- Будьте добры, -- вмешался я, выступая вперед, -- сказать, кто вы такой, потому что Антон Павлович вас не может узнать.
-- А! И вы здесь... господин хороший! Как поживаете? Небось, тоже пишете? Много развелось теперь пишущей братии... и всякий о себе мнит, что гений. Правильно, Антоша? Помнишь, как я тебя в былое время называл: Антошка-картошка? Да, брат, было времячко...
Веселый господин сел на мое место и, задумчиво сбивая суковатой палкой головки цветов на куртинах, продолжал:
-- Вот видишь, Антоша... ты меня забыл, а я тебя помню. Забыл Колю, шельмец?! А ведь в одной газете работали. Я о кораблекрушениях разных, о бешеных собаках писал, а ты рассказы мастачил. Хо-хо! Ловкач ты, брат! Нос у тебя есть. Потому и выдвинулся, что нос есть. Умеешь по ветру... А я тоже, брат... стал уже разные фельетонные фигли-мигли разводить. Читал, небось, как я на днях отцов города за городские скверы продернул? Ванька Арепьев часто говорил: бойкое у тебя, Коля, перо... Ох, бойкое! Помнишь Ваньку Арепьева?
Чехов наморщил лоб.
-- Что-то не помню... Фельетончика вашего о скверах, к сожалению, тоже не читал.