В них говорится:
Мне мама говорила: Ты бойся всех мужчин, Пусть красавец или рыло, Но все ж остерегаться есть тьма причин. Я маму не послушала, В кабинете со старичком кушалаИ он оказался шалун, Взял у меня поцелуй.
Между двумя подобными безотрадными куплетами — шаг налево, два назад и внимательный взгляд в потолок; вздох; нерешительное поднятие платья — и под гробовое молчание обескураженной, фраппированной публики бредет Дусина, Верина или Светозарская за кулисы.
Зачем она здесь? Почему она ушла из кухни, прихожей или детской, где её красные руки никого не приводили в веселое настроение, а кривые каблуки старых барыниных ботинок как будто срослись с ней, не внося фальшивой ноты в общий антураж затрепанного платьица и гранатовых сережек…
Сманил ее в свое время какой-нибудь щеголь, врун, говорун, блестящий вояка писарского типа — и пошла Глаша Шестипалая в Верины, Дусины и Светозарския.
И вот уже хочется ей, чтобы у неё все было, как у других «классных» певиц, — и бриллианты, и наряды, и лихой, пикантный вид… И ничего ей, бедняжке, не удается в этом смысле: обвешана она бриллиантами, но фальшивыми; затянута в корсет, но предательский перелом на лопатках говорит, кричит на весь свет, что цена корсету три рубля; духи у неё дешевые, благоухающие какой-то кислятиной, с примесью мятных капель, и душится она этими духами странно: по немытой шее размазана какая-то географическая карта, в некоторых местах запорошенная для привлечения мужчин, не то рисовой пудрой, не то детской присыпкой…
И, таким образом разукрашенная, поет она:
С старикашкою знакомство я свелаИ шинпанское в кабинете с ним пила. А он оказался шалун, Сорвал с мине поцелуй.
Поет и думает: «Ну, вот — и я не хуже других».