Мы долго не сводили глазъ съ военнаго писаря, который думалъ, что онъ Нижинскій, — и танцовалъ такъ, будто бы весь свѣтскій, административный и дипломатическій міръ Парижа собрался полюбоваться на него. Мы видѣли писаря, разочарованнаго аристократа, который танцовалъ, еле-еле шевеля ногами, и которому все надоѣло: и этотъ блескъ, шумъ и, вообще, вся эта утомительная свѣтская жизнь. Мы видѣли какого-то восторженнаго человѣка, съ глазами, поднятыми молитвенно къ небу.
Онъ прикасался къ дамѣ кончиками пальцевъ, нѣжно переставлялъ искривленные портняжной работой ноги, а взоръ его купался въ высотѣ, и онъ видѣлъ тамъ ангеловъ.
Мы видѣли высокаго нескладнаго молодого человѣка со множествомъ веснушекъ, но за то безъ всякихъ бровей и рѣсницъ; этотъ молодой человѣкъ работалъ ногами такъ, какъ не можетъ работать поденщикъ; это усердіе свойственно только сдѣльнымъ рабочимъ. Про него Крысаковъ сказалъ:
— Вотъ типичный клеркъ маленькой банкирской конторы.
Впрочемъ, черезъ пять минутъ «клеркъ» сказалъ своей дамѣ:
— Вотъ какъ за цѣлый-то день молоткомъ намахаешься — такъ на вашу тяжесть мнѣ наплевать.
— Видишь, — сказалъ Мифасовъ Крысакову. — Это молотобоецъ, а ты говоришь — клеркъ.
— Ну, это еще вопросъ, — нахально пожалъ плечами Крысаковъ. — Можетъ быть, онъ въ банкирской конторѣ вбивалъ молоткомъ какіе нибудь гвозди для плакатовъ и діаграммъ биржевыхъ сдѣлокъ.
Уходя, мы насолили Крысакову въ отплату за его развязность — какъ могли. Именно, пробираясь сквозь толпу впереди Крысакова, Мифасовъ говорилъ вполголоса:
— Пожалуйста, господа, дайте дорогу. Сзади меня опасный сумасшедшій, не надо его злить. Онъ только что выписался изъ больницы, и снова ему плохо. Осторожнѣй, господа!..