Кононовъ попрежнему молчалъ. Они шли по фойэ.
-- А мнѣ, съ большимъ жаромъ продолжала она,-- хотѣлось бы вспомнить, хорошенько вспомнить... и поговорить о прошломъ (она точно искала слова)... о миломъ прошломъ. Виновата,-- точно съ трудомъ отрываясь отъ предмета разговора и подавляя вздохъ сказала она,-- мы кажется прошли на правую сторону, а мнѣ надо съ лѣвой... Видите, я попрежнему увлекаюсь... Помните, вы всегда упрекали меня...
Они снова перешли фойэ. Кононовъ издали замѣтилъ Мину Иваныча (тотъ разговаривалъ съ какой-то пожилою дамой) и ему почему-то ужасно не захотѣлось чтобы старикъ увидѣлъ его подъ руку съ Настасьей Григорьевной.
-- И вы сильно влюблены? спросила она, какъ они вошли въ корридоръ, и точно услыхавъ положительный отвѣтъ:-- Я очень рада и, помните, давно собиралась васъ женить... Я очень люблю ее, она мнѣ нравится.-- И настойчивѣе, точно Кононовъ не соглашался:-- Нѣтъ, право, она премилая и, кажется, не глупенькая -- Но позвольте, не ошибиться бы вамъ опять.-- Она посмотрѣла въ лорнетъ.-- Пятый нумеръ? Благодарю васъ...
-- Прикажете подождать васъ?
Она улыбнулась. "Я знаю: ты подождешь, и будешь ждать долго, долго.... сколько мнѣ хочется", такая мысль, казалось, притаилась за улыбкой.
-- Нѣтъ, нѣтъ, точно съ испугомъ проговорила Настасья Григорьевна,-- бѣгите, бѣгите: я не смѣю задерживать васъ.
И кивнувъ головой также какъ при входѣ въ ложу, она исчезла. Онъ съ полминуты простоялъ предъ затворенною дверью.
Смутное чувство, то чувство что минуту назадъ заставило желать остаться незамѣченнымъ Миной Иванычемъ, владѣло Кононовымъ. Онъ не помнилъ хорошенько что говорила Настасья Григорьевна; въ памяти мелькали только "помните", "кажется", "право" и другія словечки, брошенныя словно нечаянно, въ силу капризной привычки, во оттѣнявшія, порой извращавшія прямой смыслъ рѣчи. Она произносила ихъ съ особою небрежностью, и потому-то они выдавались и обращали на себя невольное вниманіе. Но если Кононовъ не помнилъ что говорила Настасья Григорьевна, онъ отлично хорошо помнилъ какъ она говорила. И на него, какъ раньше на Людмилу Тимоѳевну, произвелъ впечатлѣніе не смыслъ, а тонъ ея рѣчей. Казалось, въ ея голосѣ звучали невѣріе и насмѣшка, и надъ своими словами, и надъ тѣмъ о чемъ былъ разговоръ; по этой основѣ, какъ быстрый утокъ, мелькали изрѣдка сердечныя, задушевныя нотки. Въ ея рѣчи слышалась смѣсь беззавѣтной откровенности съ наивною скрытностью; точно она постоянно подразумевала: "мнѣ, молъ, нечего скрывать и я могла бы жить въ стеклянномъ домѣ" и въ то же время торопливо опускала занавѣски отъ всякаго чуть-чуть любопытнаго глаза. Эта смѣсь противоположностей, это неясное различеніе праваго отъ лѣваго быть-можетъ и заставляли смущаться влюбленную пару, хотя ни Кононовъ, au Людмила Тимоѳевна не утруждали себя анализомъ спутаннаго тона кузининыхъ рѣчей. Какъ для нихъ, для большинства рѣчи Настасьи Григорьевны являлись какъ бы прикрытыми легкою дымкой и многіе въ этомъ прикрытіи находили особую прелесть. Есть лица что кажутся въ тысякчу разъ краше подъ легкою вуалью: цвѣтъ кожи у такихъ лицъ нездоровый.
Войдя въ ложу и заговоривъ съ Людмилой Тимоѳевной, Кононовъ забылъ о встрѣчѣ что еще недавно мечталась ему роковою. Скоро явился Мина Иванычъ; племянница спросила его видѣлъ ли онъ кузину Настю, старикъ отвѣчалъ что видѣлъ сейчасъ въ дожѣ у Б--ыхъ гдѣ она осталась на второй актъ.