-- Ну, а мой отецъ, а дѣдъ мой, а другіе старинные студенты тоже желаніе за дѣйствительность принимали?
-- Ошибка въ томъ же родѣ. Человѣчество мечтало о золотомъ вѣкѣ, люди о златой юности, когда, кажется, творились чудеса...
-- Ну нѣтъ, извините-съ. Вы вотъ, Кононовъ, старинныхъ студентовъ не видали, оттого такъ и говорите. А у меня и отецъ, и дѣдъ студентами были. И я старинныхъ студентовъ видывалъ. Въ Петербургѣ вы ихъ, настоящихъ то-есть, и не увидите: бюрократятся сильно, а вотъ въ провинціи!... Ну вотъ и поговорите съ ними, со стариками-то, и узнаете тогда что они въ университетѣ цѣнятъ и цѣнили. Въ тѣ-то времена наука не больно процвѣтала; хуже чѣмъ теперь въ порядочной гимназіи учили. А они людьми вышли, и людьми на всю жизнь остались. И они вамъ скажуть что всѣмъ этимъ товариществу обязаны. И во мнѣ эти понятія не личныя, не мечты, какъ вы говорите, а отъ нихъ; я ихъ преемственно получилъ, а гдѣ преемственность, тамъ дѣйствительность, тамъ жизнь, заключалъ онъ съ торжествомъ, какъ всегда дѣлаетъ молодой человѣкъ опираясь на мысль которую признаетъ неоспоримою.-- А вотъ вы давеча товарищество къ корпораціи приравняли, такъ это даже обидно. Я этихъ корпорацій всякихъ терпѣть не могу. А будто подобное что-то такое и въ университетѣ заводится, не безъ грусти подтверждалъ онъ замѣчаніе Кононова.-- Да, да. Начинаютъ попадаться такіе студенты. Думай-молъ всѣ какъ одинъ, дѣлай что всѣ хотятъ, и правъ будешь, а не то сейчасъ -- подлецъ. И права для студентовъ какія-то особыя выдумываютъ, и студентъ ужь не студентъ, а какой-то новый чинъ въ табелѣ о рангахъ. И выше-то всѣхъ, и умнѣе, и честнѣе, а остальные те же чуть не подлецы. Нѣтъ, это корпорація нѣмецкая (эпитетъ "нѣмецкій" Полѣновъ вообще прилагалъ ко всему чего хуже не бываетъ), это казармщина. Нѣтъ, я, и не я одинъ, всѣ мы не это въ университетѣ цѣнили.
-- И вотъ видите, разъ послѣ такого спора прибавилъ особенно грустно Полѣновъ, -- заведется эта казармщина или вообще товарищество падетъ, я сына своего въ университетъ не пошлю, то-есть въ русскій, какъ мы его понимаемъ. А для науки въ Германію пусть ѣдетъ, тамъ на этотъ счетъ мастер а (Полѣновъ строго держался нынѣ полузабытаго отличія Нѣмцевъ отъ Германцевъ).
Пріятели оставалась каждый при своемъ мнѣнія. Полѣновъ находилъ что Кононовъ по-своему правъ, а Кононовъ то же думалъ про Полѣнова. "Ему товарищество не нужно, разсуждалъ Полѣновъ, -- онъ на умъ свой надѣется и, правду сказать, есть на что ему надѣяться". Строго выводъ былъ не совсѣмъ таковъ: внутри у Полѣнова шевелилось нѣчто среднее между сужденіемъ и чувствомъ (чего онъ даже про себя не высказывалъ ясно); и оно нашептывало ему: "молъ полнѣе и лучше была бы его (Кононова) жизнь, знай онъ и даже не знай, а чувствуй, именно чувствуй что такое товарищество". Кононовъ же цѣнилъ мнѣніе Полѣнова не столько по отношенію къ нему лично и даже не какъ мнѣніе само по себѣ правильаое или не правильное, ему нравилась собственно своеобычность этого мнѣнія. Эта своеобычность, по Кононову, въ томъ состояла что мнѣніе опиралось не столько на умственные выводы, сколько на нѣчто внѣ себя, на нѣчто живое. И это живое порой бывало не только живымъ, но и живучимъ. Понемногу онъ начиналъ даже допускать что Полѣновское товарищество не вполнѣ мечта, что оно идеалъ студенческой, но не той впрочемъ что онъ видѣлъ вокругъ, а прежней, временъ когда отецъ и дѣдъ Полѣновы были студентами. Нь существуй даже оно, это товарищество, теперь, все-таки я цѣнилъ бы его насколько оно давало бы средства развить личностъ", заключалъ онъ. Кононовъ имѣлъ случай не разъ замѣчать подобную своеобычность Полѣновскихъ мнѣній.
Въ оно время, съ плотно-закупоренной бутылки умствений русской жизни была снята проволока, проволока впрочемъ довольно ржавая; пробка вылетѣла не безъ достоинства, и брызнула пѣна. Пока пѣна была, всѣ думали въ бутылкѣ де шампанское, первый сортъ. И никто не осмѣливался дотронуться до бутылки; многіе даже выражали: не благородно де не только сомнѣваться въ содержимомъ бутылки, но даже дерзкую мысль заглянуть внутрь. И пѣна била, била пока не угомонилась. Тогда только рѣшились накренить бутылку и даже опрокинули ее: ничего, пустехонька. Только по стѣнкамъ липкая пѣна лѣпилась.
Итакъ, въ это время стали входить въ моду всякія соціальныя и соціалистическія теоріи, всякія разрушительныя бредни. Полѣновъ выслушивалъ всѣ эти пѣноизверженія съ добродушіемъ истинно патріархальнымъ и славянскимъ. Онъ ни умственно, ни сердечно не раздражался противъ теорій посягавшихъ, казалось, на все ему дорогое и святое. Умственно, потому что его занимали, были ему дороги и святы не отвлеченныя идеи семьи, собственности, государства, а своя семья, свой уголъ и чувство что онъ Русскій, внѣ и безъ чего онъ не могъ себя понять. Сердечно, потому что не могъ вообразить фактическаго посягательства на жизненный строй необходимый, также какъ для него, для милліоновъ людей. Вотъ почему, относя разрушительныя теоріи къ области мечтаній и утопій, онъ приписывалъ имъ эпитеты честный и благородный. Бездомный и безсемейный, Кононовъ уже въ силу этого обстоятельства долженъ былъ искать себѣ опоры въ мысли. Полѣновское добродушничанье было ему не по нутру
-- Не понимаю что вы тутъ видите честнаго и благороднаго, говорилъ онъ.
-- Отчего же? добродушничалъ Полѣновъ.-- Согласитесь еслибы всѣ были одинаково богаты, это было бы хорошо. Побужденія, намѣренія тутъ добрыя, но конечно это мечта.
-- Хорошими намѣреніями, по пословицѣ, адъ мощенъ. При томъ вы сами находите что это невозможно. Что жъ тутъ хорошаго мечтать о невозможномъ?