-- Я вчера въ первый разъ разговорился съ нею.
-- Напрасно: барышня она значительная, какъ говорятъ козловскіе мѣщане. Главное: куринаго въ ней мало. Знаете, мужики зовутъ бабъ куриный народъ.
"Нѣтъ, это не то; нѣтъ, онъ мало ее знаетъ", подумалъ Кононовъ и ему живо вспомнился вчерашній вечеръ, и онъ рѣшилъ непремѣнно отправиться къ Воробьевымъ.
Они отправились.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
I.
У старшей сестрицы Воробьевой собралось общество блестящее, интеллигентное и избранное. Я говорю блестящее, ибо большинство онаго было вполнѣ увѣрено, нѣтъ, не увѣрено,-- не слѣдуетъ употреблять словъ въ составъ коихъ входитъ вѣра когда говоришь о такомъ обществѣ,-- а убѣждено что блещетъ умомъ, самостоятельностью и главное новизной, лаковою новизной своихъ идей. Я называю блестящее общество интеллигентнымъ, ибо то же большинство считало себя суперъ-интеллигенціей страны, свои идеи, слова, поступки, даже движенія интеллигентными и соглашалось во мнѣніи что интеллигенція состоитъ единственно въ отрицаніи всяческихъ предразсудковъ; разнорѣчіе допускалось только въ томъ что называть предразсудкомъ; одни говорили: "всѣхъ и вся"; другіе только "всѣхъ". Я придаю интеллигентному обществу эпитеть избраннаго, ибо всѣ безъ исключенія члены считали себя выше другихъ людей, обозначаемыхъ общимъ именемъ "наша публика". Наша не значило чтобъ они являлись предъ какою-нибудь публикой: не было допускаемо и мысли что можетъ существовать публика способная ихъ оцѣнить. Слово "публика", такимъ образомъ, значило не просто публика, а вся Россія. Объ этой публикѣ отзывались въ такихъ выраженіяхъ: "вы знаете нашу публику", или "вы знаете глупость (иногда нѣжнѣе: неразвитость) нашей публики"..
Описывать всѣхъ присутствовавшихъ на четвергѣ у старшей Воробьевой нѣтъ никакой надобности. Но краткій перечень, думаю, не будетъ лишнимъ, тѣмъ болѣе что не одному изъ нихъ придется играть роль болѣе или менѣе видную въ теченіи настоящей "Исторіи".
Тутъ былъ князь Бросокъ-Ашметкинъ, не какой-нибудь мордовскій или вотяцкій князишка, а честнаго Гедеминова дома отрасль. Сія отрасль обладала способностью безъ перестали болтать языкомъ во рту часовъ десять и заговаривать дамъ до истерики, даже до обморока; кромѣ того, она ежесекундно вмѣсто смѣха издавала фистулой звуки кои всего удобнѣе изобразить слогомъ хгы. Тутъ былъ грязьгородскій землевладѣлецъ Погалевъ, большой любитель ученыхъ разговоровъ, особенно по части политической экономіи; человѣкъ не глупый, дюжій тѣломъ, но съ душой рыхлою и разсыпчатою. Онъ сумѣлъ сочетать страсть къ знаніямъ съ непробудною лѣнью и, выйдя изъ университета, не прочелъ ни одного сочиненія въ десять печатныхъ листовъ. Въ свое оправданіе онъ измыслилъ будто въ нашъ вѣкъ брошюры и газеты важнѣе книгъ и глоталъ газеты и брошюры усерднѣе чѣмъ иной мнимый больной микстуры и пилюли. Такимъ образомъ, онъ исполнялъ долгъ образованнаго человѣка: былъ умственно занятъ и ничего умственно не дѣлалъ. Тутъ былъ другой, грязьгородскій же дворянинъ, длинный и тонкій, имѣвшій необыкновенную (по величинѣ, но не по рѣдкости) способность говорить quasi-ученыя и quasi-умныя пошлости. Увидитъ напримѣръ черепъ, сейчасъ его глубокомысленно въ руки, столь же глубокомысленно осмотритъ со всѣхъ сторонъ, скажетъ латинское названіе какого-нибудь шва или кости, и затѣмъ при общемъ молчаніи замѣтитъ: "что ни говорите, а антропологія вещь важная и достойная всякаго уваженія". Еще была у него слабость все давно знать или слышать. Какую бы книгу вы ему ни показали, хоть самую разспеціальную, хоть всего за два часа появившуюся на свѣтъ, онъ безъ запинки говорилъ: "а, знаю, давно читалъ". Тутъ былъ необычайно бѣлокурый драгунскій офицеръ, для котораго все на свѣтѣ казалось "необыкновенно просто и ясно". Онъ вѣчно недоумѣвалъ какъ люди вообще не могутъ понять "такой простой и ясной" вещи, а россійскіе фельетонисты въ частности не надумаются растолковать ее человѣчеству. Въ силу незнанія иностранныхъ языковъ и инстинктивному отвращенію отъ всякаго мало-мальски серіознаго чтенія, онъ полагалъ что только россійскіе фельетонисты могутъ совершить такое благое дѣло; Француза вообще онъ считалъ для этого слиткомъ вертлявымъ, Нѣмца туманнымъ, Англичанина эгоистомъ, Россіянъ нефельетонистовъ консерваторами. И онъ нерѣдко вздыхалъ: "ахъ, будь я фельетонистъ!..." Тутъ былъ не кончившій курса (изъ либерализма, а отнюдь не по лѣни) кадетъ Пугаячиковъ, маленькій и щедушненькій, съ желтоватенькимъ личикомъ, свидѣтельствовавшимъ что онъ прилежно и настойчиво спасался отъ уроковъ по лазаретамъ и другимъ мѣстамъ гдѣ спасается лѣнивое (какъ либерально, такъ и просто лѣнивое) кадетство. Наконецъ тутъ былъ the last, but not the least, неученый и не скромный, по собственному сознанію краса и честь новаго (именно новаго, отнюдь не молодаго) поколѣнія, Іоанникій Іосифовичъ Хамазовь, новый чиновникъ новаго акцизнаго управленія. Онъ обладалъ восточными, вращавшимися какъ бы на пружинахъ глазами и купой волосъ на верхней губѣ, какъ разъ подъ нѣжинско-греческо-огуречнымъ носомъ. Эти достоинства не препятствовали ему полагать что онъ не только физически, но и нравственно вылитый Наполеонъ III. У него былъ, какъ увидятъ читатели, свой маленькій дворъ; онъ въ знакъ удовольствія или неудовольствія тормашилъ то вправо, то влѣво свою подносную рощицу.
Представительницы нѣжнаго пола были не менѣе замѣчательны. Тутъ была наша знакомая куцая дама съ своимъ микроскопическимъ умственнымъ портъ-моне. Тутъ была стриженая бѣлокурая дѣвица Пуганчикова, недурная собой, съ краснотой на кончикѣ недурненькаго носика. Она любила высказывать общія положенія, которыя какъ бы служили resumé разговора, порой небывалаго. Тутъ была красивая и богатая, съ чудными изумрудами въ ушахъ, помѣщица, сама не знавшая зачѣмъ разъѣхалась съ мужемъ, пріѣхала на вечеръ, вообще не вѣдавшая зачѣмъ дѣлала то что на своемъ вѣку вытворяла. Тутъ была некрасивая лѣтъ четырнадцати дѣвочка, дочь зажиточнаго отца, убѣжавшая изъ пансіона дабы жить самостоятельнымъ трудомъ; она мечтала сдѣлаться переплетчицей, а еще лучше бы прачкой: не послѣдній въ своемъ родѣ экземпляръ пародіи на мученичество ради идеи. Тутъ была жена извѣстнаго педагога, съ лицомъ точно маринованнымъ и наперченнымъ, весьма мудро разсуждавшая о воспитаніи. Она заставляла свою шестилѣтнюю дочку въ обычное время плевать на образа, а во время наѣздовъ богатой бабки бухаться предъ тѣми же образами. Дама, впрочемъ, добрая: она пріютила у себя двухъ сиротокъ, сына и дочку покойной свояченицы. Племянникъ, проживъ полгода у дядины, оказалъ большую способность къ новымъ идеямъ и будучи всего по пятому году обругалъ стартую сестренку, не дозволившую ему сломать куклы: "Ахъ ты собъстеница по'аная!" Обрадованная тетка послѣ этого почувствовала окончательное педагогическое призваніе и рѣшила открыть пансіонъ для малолѣтнихъ.