ВЕЛ. КН. МАРЬЯ.
Охъ, матушка, цѣлый-то вечеръ покою себѣ не знаю; томитъ меня: великая том а на меня напала. А думы одна другой чернѣй; гоню ихъ, а онѣ, ровно тучи громовыя, такъ и наплываютъ, такъ и наплываютъ, душу заволакиваютъ. Въ верху, одна сидючи -- брани меня, матушка, не брани -- всплакнула даже.
ВЕЛ. КН. СОФЬЯ.
О чемъ? Что Василій къ вечернѣ обѣщалъ, да не пріѣхалъ?
ВЕЛ. КН. МАРЬЯ.
Скучно мнѣ, матушка, на сердцѣ тревожливо. А Иванъ Акинфичъ своею рѣчью пуще меня растревожилъ.
ВЕЛ. КН. СОФЬЯ.
Слуги ради праздника лишнее выпили, а тебѣ тревога! Нечего сказать, велика бѣда: масленну почуяли -- черезъ недѣлю вѣдь. Охъ, не слѣдъ бы Ивану и докладывать, тебя только напугалъ. Оно не порядокъ, что говорить! Да тревожиться нечего: гляди я, старуха, куда мнительна, а и то не испугалась.
ВЕЛ. КН. МАРЬЯ.
Охъ, матушка, какъ сердце у кого напугано, малость тревожитъ. Впереди бѣды не видишь, старые страхи вспомнишь. Вотъ и теперь,-- точно въ явь все опять вижу. Лѣтось -- помнишь ли?-- такъ же вотъ мы съ тобой засидѣлись, спать ты меня посылала, а я не шла, упрямилась. Господи, словно радости дожидалась! И вдругъ шумъ на дворѣ, крикъ; не стерпѣли мы, на крыльцо выбѣгли, думали: не гонецъ ли отъ Василья, съ побѣдой... Ты помнишь ли, какъ Татаринъ, ни слова не говоря, Васильевъ крестъ натѣльный намъ подалъ; "въ плѣну вашъ государь", сказалъ... Охъ, до смерти мнѣ того страшнаго часа не забыть! И потомъ... (За сценой шумъ). Господи! что тамъ? Охъ, сердце упало!