Но можетъ быть скажутъ, что Островскiй не нашолъ въ источникахъ дѣянiй этого народа. Плохо-же онъ смотрѣлъ. Да вотъ вамъ дѣло; оно и въ пятомъ актѣ Минина является, только въ ложномъ свѣтѣ. Мининъ беретъ весь народъ въ кабалу, требуетъ отъ него записи. Какъ-же это выставляется Островскимъ? Слабо съ обоихъ сторонъ, и со стороны Минина, и особенно со стороны народа. Мининъ Островскаго не вѣритъ народу, боится, что народъ отступится отъ дѣла своего освобожденiя и только. Конечно, Мининъ Островскаго въ пятомъ актѣ выигрываетъ со стороны полноты изображенiя, со стороны жизненности типа, выступаетъ на видъ то, что это купецъ, даже отчасти кулакъ, -- но умѣстно-ли же зд ѣ сь? Не умѣстнѣе-ли эти черты были раньше вмѣсто лирическаго восторга Минина, который выдержанъ только въ двухъ мѣстахъ (въ монологѣ 2-го акта и въ одномъ разсказѣ о явленiи Св. Сергiя)? Тутъ-то, въ этомъ пятомъ актѣ, особенно ясно, что Мининъ Островскаго не выборный, а распорядитель народа; что онъ на него смотритъ, какъ на средство, какъ на стадо. Недовѣрiе Минина, по нашему, въ данномъ случаѣ проистекало изъ сознанiя великости дѣла и это недовѣрiе къ народу имѣло источникомъ своимъ не одно убѣжденiе, что онъ лучше всѣхъ сдѣлаетъ требуемое, но и любовь къ народу, а этого-то послѣдняго въ 5-мъ актѣ и нѣтъ. Вѣдь это кулачество -- высокая черта; она показываетъ сознанiе громадности дѣла. Но гораздо важнѣе то обстоятельство, что добровольнаго подчиненiя народа, его самопожертвованiя -- нѣтъ; оно является какъ будто вынужденнымъ упорствомъ Минина, но, конечно, не таково оно на самомъ дѣлѣ. Это согласiе народа дать на себя запись -- великое дѣло; оно показываетъ глубокое сознанiе важности дѣла; здѣсь, для исполненiя задуманнаго дѣла, народъ жертвуетъ вс ѣ мъ; онъ добровольно вполнѣ подчиняется своимъ излюбленнымъ людямъ. А это у Островскаго все происходитъ за сценой; онъ искусно обошолъ изображенiе этой великой минуты, какъ и во все продолженiе хроники не менѣе искусно обходитъ изображенiе народа. Въ этомъ, по нашему, главная ошибка всей хроники; отъ этого Мининъ не является выборнымъ Земли Русской; исчезаетъ глубокiй смыслъ самаго событiя.
Конечно, въ "Борисѣ Годуновѣ" захватъ гораздо шире. Стоитъ припомнить только заключителныя слова этой великой эпопеи это глубокознаменательное: "народъ безмолвствуетъ", чтобы понять какое значенiе народный поэтъ придаетъ этому безмолвствующему народу. А главное то, что этотъ народъ составляетъ фонъ, основу всего эпоса; онъ, хотя и вездѣ осязательно, -- главное дѣйствующее лицо въ ней. Скажутъ, что многiя мѣста у Островскаго колоритн ѣ е, напр. даже самый языкъ -- Богъ знаетъ такъ-ли!2 Припомнимъ отца Пимена, разсказъ патрiарха о чудѣ у гроба царевича Димитрiя, наконецъ Юродиваго, который поглубже изображонъ, чѣмъ юродивый Островскаго. А польскiе паны, а Марина! И у каждаго свой языкъ; свой свойственный колоритъ. Притомъ колоритность не главное свойство. И Рафаэля упрекаютъ въ недостаткѣ колоритности, а тѣмъ не менѣе онъ величайшiй живописецъ-художникъ, а не колоритный Тицiанъ. Кстати: Если кого изъ поэтовъ можно сравнять съ Рафаэлемъ, то ужъ конечно Пушкина. Въ душѣ Пушкина носился высочайшiй идеалъ нравственной красоты. Конечно, независимо отъ главной ошибки Островскаго, въ его хроникѣ остается много прекрасныхъ подробностей, напр. сцены съ Марьей Борисовной.
И не только съ "Борисомъ Годуновымъ" нельзя поставить на равнѣ "Кузьму Минина", но даже съ 3-мъ и 4-мъ актомъ "Псковитянки" Мея. Эти два акта безъ сомнѣнiя можно разсматривать, какъ одно генiальное цѣлое, какъ трагедiю о " Посл ѣ днемъ В ѣ ч ѣ. " Вотъ гдѣ народъ является живымъ лицомъ, со всѣми своими великими достоинствами и недостатками; то выростающiй въ грознаго мужа, то слабый, какъ ребенокъ. И что самое главное: народъ у Мея есть фонъ, основа, и на этой-то основѣ, какъ узоры ткани, встаютъ образы и смѣлаго Михайлы Тучи, его товарища Четверки и всей скопляющейся около нихъ вольницы, и стараго посадника Михайла Илларiоновича, съ его безнадежно-грустной рѣчью, и слабаго князя Токмакова. И всѣ эти выдающiяся изъ народа лица кровными, органическими нитями связаны съ нимъ; видно почему народъ излюбилъ ихъ и почему вольница излюбила Тучу.
По стопамъ Пушкина должна идти наша поэзiя, а не противъ него. Припомню еще важное замѣчанiе, и совершенно справедливое, высказанное П. В. Анненковымъ въ его отвѣтѣ Павлову, по случаю памятной бури изъ за "Грозы", именно, что Островскiй, по мимо его художественной дѣятельности, важенъ для насъ въ отношенiи этнографическомъ. Типы всякаго великаго поэта до того ясны и прозрачны, что этнографическаго значенiя для своихъ современниковъ-соотечественниковъ имѣть не могутъ.
Этихъ сравненiй, кажется, достаточно для показанiя какое мѣсто занимаетъ Островскiй относительно Пушкина; постараемся теперь опредѣлить это мѣсто по отношенiю къ Гоголю и Грибоѣдову. Мнѣ кажется, что и въ этомъ случаѣ Ап. Ал. Григорьевъ перешолъ должную грань.
Самъ-же г. Григорьевъ прекрасно разъяснилъ, что есть два рода комедiй: комед i я сатира и комед i я бытовая.
Первая имѣетъ своимъ прототипомъ Аристофана; вторая Шекспира. Не споримъ, что важно опредѣлить: какая комедiя принадлежитъ къ этому изъ двухъ типовъ? Не станемъ также, подобно нѣкоторымъ, разсказами объ анекдотахъ, случившихся съ нашими прiятелями, доказывать, что "Ревизоръ" есть комедiя бытовая; согласимся, что это комедiя сатира. Но что же изъ этого? Неужели мы станемъ унижать одинъ родъ комедiи передъ другой? Оба они равно велики и равно художественны. Вѣдь самъ Ап. Ал. Григорьевъ посмѣется надъ тѣмъ, кто станетъ отвергать комедiи Мольера, даже надъ тѣми, кто будетъ кавалерски относиться къ Корнелю и Расину. За чѣмъ-же онъ отдаетъ предпочтенiе одному роду передъ другимъ, Островскому передъ Гоголемъ. Замѣчу кстати, что Гоголь въ тоже время великiй бытовой писатель и истинный заправскiй поэтъ по отношенiю къ Малороссiи; тутъ нечего ссылаться на мнѣнiе г.г. Кулиша и КR -- они выдумали себѣ малороссiйскаго обще-челов 123; ка и гнутъ все на свою мѣрку. Имъ и битва въ "Тарасѣ Бульбѣ" не нравится, хотя она прямо, кровно связана съ малороссiйкими народными историческими пѣснями!
Наконецъ, есть у насъ великая бытовая (хотя и не народная, а барская) комедiя Грибоѣдова. Мнѣнiе Бѣлинскаго объ отношенiи Гоголя къ Грибоѣдову должно быть принято совершенно обратно. Что-же, будто комедiи Островскаго выше комедiи Грибоѣдова по замыслу и исполенiю? Конечно, нѣтъ, Островскiй не касался даже той сферы, которой коснулся Грибоѣдовъ; у него нѣтъ своего Чацкаго, а самъ-же г. Григорьевъ такъ прекрасно доказалъ, что Чацкiй единственное истинно-героическое лицо (хотя не русское)3 во всей нашей литературѣ. Кромѣ, прибавимъ, того, который хотѣлъ жить для того чтобъ мыслить и страдать, кромѣ самаго Пушкина въ его лирическихъ стихотворенiяхъ.
И настолько этотъ герой, явившiйся какъ поэтъ, выше Чацкаго, который въ концѣ концовъ идетъ не къ "умному и доброму народу", а искать по свѣту
Гдѣ оскорбленному есть чувству уголокъ!