Да и когда Господь, спрашивая Петра, выразился так: "Любишь ли ты Меня (diligis Me -- расположен ли ко Мне) больше, нежели они?", Петр отвечал: "Так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя". Снова спрашивал Господь не о том, любит ли Его, а о том, расположен ли к Нему Петр; и снова Петр отвечал: "Так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя". Спрашивая в третий раз, Господь и Сам не сказал: "Расположен ли ты ко Мне", а сказал: "Любишь ли ты Меня (amas Me)?" Тогда, как замечает евангелист, "Петр опечалился, что в третий раз спросил его: "любишь ли Меня?", хотя Господь не в третий, а только в первый раз спросил: "Любишь ли Меня?"; два же предыдущие раза говорил: "Расположен ли ты ко Мне?" Отсюда мы заключаем, что и в то время, когда Господь говорил: "Расположен ли ты ко Мне", Он говорил не что иное, как: "Любишь ли Меня?".
Петр же продолжал называть одну и ту же вещь тем же именем, и в третий раз сказал так же: "Ты знаешь, что я люблю Тебя" (Иоан. XXI, 15 -- 17).
Я нашел нужным упомянуть об этом потому, что некоторые полагают, будто расположение (dilectio) или caritas -- это одно, и совсем иное -- любовь (amor).
Говорят, будто расположение нужно понимать в хорошем смысле, а любовь -- в дурном. Но в высшей степени достоверно, что и сами светские писатели никогда этого не утверждали. Пусть также поищут, различали ли эти выражения, и если да, то по какому поводу различали их философы? Книги их достаточно ясно говорят, что они высоко ценили любовь в делах добрых и к самому Богу. Со своей стороны, нам нужно предоставить данные о том, что наши Писания, авторитет которых мы ставим выше всей остальной литературы, называют любовью то же, что и расположение к равным или высшим (dilectionem eel caritatem). То, что слово "любовь" употребляется в хорошем смысле, мы уже показали. А чтобы кто-нибудь не подумал, что хотя слово "любовь" и может пониматься как в добрую, так и в дурную сторону, но слово "расположение" должно пониматься только в добром смысле, -- тот пусть обратит внимание на выражение в псалме "Любящего (qui antem diligit) насилие ненавидит душа Его" (Пс. X, 5); и на известное выражение апостола Иоанна: "Кто любит (dilexerit) мир, в том нет любви (dilectio) Отчей" (I Иоан. II, 15). Вот в одном и том же месте указание и на добрую, и на дурную сторону. А чтобы кто-нибудь не докучал требованиями доказательства того, что и слово "любовь" употребляется в дурном смысле (на употребление в хорошем смысле мы уже указали), тот пусть прочитает слова Писания: "Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы (se ipsos amantes, amatores pecuniae)" (II Тим. III, 2). Итак, благая воля есть любовь добрая, а воля превратная -- любовь дурная. Любовь, домогающаяся обладать предметом любви, есть страстное желание; та же самая любовь, обладающая и пользующаяся этим своим предметом, есть радость; но убегающая того, что ей противоречит, есть страх; а чувствующая, если ей случится противное, есть скорбь. Все это есть дурное, если любовь дурна; все это благо, если она блага.
Докажем сказанное нами на примерах из Писания. Апостол возжелал "разрешиться и быть со Христом" (Филип. 1, 23). Еще: "Истомилась душа моя желанием судов Твоих во всякое время" (Пс. CXVIII, 20), или, если употребить выражение более подходящее: "Возлюбила душа моя вожделеть судов Твоих". И еще: "Вожделение к премудрости возводит к Царству" (Прем. VI, 20). Вошло, однако же, в обычай, что если употребляется слово "страстное желание" или "вожделение" (cupiditas vel concupiscentia) и не указывается предмет его, то оно может пониматься только в дурную сторону. Употребляются в хорошем смысле и слова "веселье" и "радость": "Веселитесь о Господе и радуйтесь, праведные" (Пс. XXXI, 11). Еще: "Ты исполнил сердце мое веселием" (Пс IV, 8). И еще: "Полнота радостей пред лицем Твоим" (Пс. XV, 11). Слово "страх" в добром смысле встречается у апостола, когда он говорит: "Со страхом и трепетом совершайте свое спасение" (Филип. II, 12). Еще: "Не гордись, но бойся" (Рим. XI, 20). И еще: "Но боюсь, чтобы, как змей хитростью своею прельстил Еву, так и ваши умы не повредились, уклонившись от простоты во Христе" (II Кор. XI, 3). Но относительно печали (tristitia), которую Цицерон чаще называет скорбью (aegritudo), а Вергилий -- страданием (dolor), когда говорит:
Отсюда у них... страданья и радость,
и которую я предпочел бы называть грустью (tristitia), потому что слова "скорбь" и "страдание" чаще употребляются в применении к телам, -- относительно этой грусти вопрос о том, может ли она иметь добрую сторону, представляется весьма трудным.
ГЛАВА VIII
Стоики допускали в душе мудрого три благих состояния, называемых греками ???????, которые Цицерон называл по-латыни constantiae [Невозмутимое спокойствие; см. Lib. VI, Tuscul.], вместо трех душевных волнений: вместо страстного желания -- волю, вместо веселья -- радость, вместо страха -- осторожность.
Вместо же скорби или страдания, которую мы во избежание двусмысленности предпочли называть грустью, они отказались допустить в душе мудрого что-либо подобное. Воля, говорят они, стремится к добру, которое совершает мудрый. Радость происходит от достигнутого добра, которое во всем осуществляет мудрый. Осторожность избегает зла, которого мудрый должен избегать. Но грусть, говорят они, поскольку она происходит от зла, которое уже случилось (а с мудрым, по их мнению, не может случиться никакого зла), не может быть заменена в душе мудрого ничем. По их словам, таким образом, выходит, что хотеть, радоваться, остерегаться может только мудрый; глупый же может только желать, веселиться, страшиться, грустить. Первые три состояния суть constantiae, а последние, по Цицерону, волнения (perturbationes), на языке же большинства -- страсти (passiones). А греки, как я сказал, первые три называют ?ею??????, а последние четыре -- ю??╥.