Лиценций покраснел и вышел попить, отчасти потому, что чувствовал сильную жажду, но еще и потому, что это служило поводом избежать меня, который мог сделать ему куда более суровый выговор. Когда он возвратился, и все готовы были слушать, я начал так:
-- Правда ли, Алипий, что мы не согласны между собою по предмету самому ясному?
-- Нет ничего удивительного, -- отвечал он, -- если для меня темно то, что для тебя, как ты уверяешь, вполне очевидно; ибо очень многое ясное может другим казаться яснейшим, равно как и что-либо темное может казаться для иных темнейшим. Так, если и это для тебя действительно ясно, то, поверь мне, есть кто-нибудь другой, для которого и это твое ясное гораздо яснее, и, в тоже время, найдется и такой, для которого мое темное гораздо темнее. Но чтобы ты долее не считал меня вздорным, я прошу тебя изложить это ясное пояснее.
-- Выслушай, пожалуйста, -- говорю я, -- внимательно и отложи на время заботу отвечать. Если я хорошо знаю себя и тебя, то, постаравшись, ты быстро меня поймешь. Не сказал ли ты, -- или меня, быть может, обманул слух, -- что мудрому кажется, что он знает истину?
Он подтвердил.
-- Оставим, -- говорю, -- пока этого мудрого. Сам-то ты мудр, или нет?
-- Вовсе не мудр, -- отвечал он.
-- Однако же, прошу тебя ответить мне, что думаешь ты лично о мудром академике: кажется ли тебе, что он знает мудрость?
-- Не одно ли и то же, -- спросил Алипий, -- казаться себе знающим и знать; или, все-таки, не одно? Ибо я опасаюсь, чтобы эта неопределенность не послужила кому-нибудь из нас средством против другого.
-- Это, -- говорю я, -- называется обыкновенно тускскою тяжбой, когда, вчинивши иск, стараются не о том, что может служить к его решению, а о возражениях противной стороне. Это и славный наш Вергилий (чтобы сказать нечто приятное Лиценцию) в буколическом стихе совершенно уместно счел деревенским и вполне пастушеским; когда один спрашивает другого, где расстояние до неба не более трех локтей, -- тот отвечает: