— Это ведь круг, — заметил он. — Она любила, теперь ненавидит, потом опять будет любить.
— Нет, нет! — содрогаясь, возразил Семён Александрович. — Ты не видал её в эту минуту!
— Я думаю, что эта минута имеет мало значения, — спокойно заметил доктор. — Направление её жизни — вполне определённое. Ей нужны любовь и мученичество. Для женщин праздных и обладающих в известной степени развращённым воображением сознание мученичества нередко переходит в потребность, в привычку. Если бы она была ещё более испорчена, она меняла бы свои привязанности. Такие женщины — или клад, или — каторжная цепь.
— Вера тоже живёт воображением, — заметил Агринцев. — Большинство женщин живёт воображением, потому что они выше всего ставят чувство.
— Нет! — горячо возразил Василий Гаврилович. — Веру воображение влечёт к жизни, а не отталкивает от неё. Вера не испугается реальности. Это — разница.
Приятели простились, и Агринцев стал подниматься по лестнице. Он шёл медленно и бесшумно. Начинало светать, и в этом мутном полусвете, в тишине и безмолвии громадного дома с наглухо закрытыми дверями квартир, он пробирался как тень. И каждая закрытая дверь на его пути, казалось, с недоброжелательством и неприязнью следила за его приближением и провожала его холодным напутствием:
— Проходи! Ты чужой!
И когда он вошёл к себе, когда он, одетый, бросился на свою постель и закрыл глаза, ему всё ещё казалось, что он с трудом, с мукой, поднимается по высокой, крутой лестнице. Ему чудился мутный рассвет, плотно закрытые двери и упорное, холодное напутствие:
— Проходи! Ты чужой!..