Мишку водворили в чуланчике около кухни, купили ему длинные брюки и коротенькую курточку с блестящими пуговицами, вихры остригли, а вместо валенок дали штиблеты. Он преобразился так, что не узнавал самого себя, и чтобы запечатлеть в памяти свой собственный образ, торчал перед зеркалом, то в гостиной, то в будуаре.
-- Вовсе это не твоя одежа, -- сказала ему как-то Клавдия.
-- А чья же?
-- Чья? Господская. Тебя прогонят и одежу отнимут.
Он опять не поверил, но теперь так часто осуществлялось самое невероятное, что он перестал руководствоваться своим здравым смыслом, утратил всякую веру в свое знание жизни и собственный опыт, и если бы Клавдия сказала ему что-нибудь еще более несуразное, в его душе, все-таки, зародилось бы беспокойство. Ведь не верил он, что Леня не может сам почистить своих сапог и убрать комнату, а на деле оказалось, что это действительно так. Не верил, что если ему станет жарко и он вздумает разуться и босым служить за столом, господа "обидятся". А они "обиделись". Другой раз барыня выгнала его из гостиной потому что он уселся там в кресле, когда ему совсем нечего было делать. Он ей нисколько не мешал, так как она сама всегда садилась на другое кресло и ее обычное место было свободно. Вздумалось ему как-то песню запеть, опять вышла неприятность: не позволили. Заикалось ему как-то, так кухарка его даже на лестницу вытолкала. Вообще, много было таких случаев, когда он совершенно не понимал, за что ему попадало и в чем была его вина. Его положение в доме через несколько дней показалось ему невыносимым, и так как определялось оно словом, которое постоянно говорила Клавдия: "камардин", то и это слово стало ему ненавистным.
-- Тетенька! Я на улицу пойду поиграть, -- сказал он как-то Клавдии.
-- Какая я тебе тетенька? -- накинулась на него горничная. -- Можешь, кажется, сказать Клавдия Егоровна? И никакой тебе тут улицы нет. Не деревня. А ежели ты камардин, то ты не уличный мальчишка. Знай свое дело.
Миша уже чувствовал до глубины души, что быть камардином большое несчастье, и в этом несчастии утешала его отчасти только одна одежда, да и та, говорили, была господская, а не его собственная.
Немного сноснее жить было по вечерам и по праздникам, когда Леня был дома и не учился.
Француженка, которую Миша звал "помазель", была приходящая и являлась в будни, когда Леня возвращался из гимназии, а уходила после вечернего чая, в 8 часов. В праздники она совсем не показывалась.