-- Думаю теперь, жива ли? -- все тѣмъ же дрожащимъ шопотомъ продолжала Саша.-- Праздникъ у людей, радость, а у меня сердце-то... сердце-то...-- Она всхлипнула и опять утерла лицо фартукомъ, а няня глядѣла на нее и тихо качала головой.
-- Ужъ если долго не пишутъ, то скорѣе всего, что умерла,-- наконецъ рѣшила она, -- конечно, они теперь разсчитываютъ такъ, что ты на ребенка къ празднику пришлешь и не отписываютъ. А какъ ребенку не умереть, если ему жить худо? Вонъ Гришенька хворалъ, я такъ и думала, что онъ Богу душеньку отдастъ, а развѣ ему что худо? Сама не допьешь, не доѣшь, а ужъ онъ ухоженъ.
-- Хочу опять лавочника просить, пусть письмо напишетъ построже. И такъ-то мнѣ тошно, Анисья Сергѣевна, такъ-то тошно! -- Саша махнула рукой и молча пристально уставилась на носокъ своего башмака.
-- Ишь ты! -- спохватиласъ она вдругъ,-- заболталась я тутъ, а самоваръ-то у меня какъ бы не ушелъ.-- Она нехотя поднялась.
-- Вотъ, Анисья Сергѣевна, горе то у меня... Такое горе, такое горе!.. Идите чай-то пить, сейчась налью.
Саша ушла. Няня подошла къ положкамъ кроватей, прислушалась и, убѣдившись, что дѣти спятъ, достала изъ ящика комода небольшую банку съ вареньемъ и пошла въ кухню. Дверь за ней тихо стукнула и въ дѣтской водворилась полная тишина.
Но дѣти не спали. Гриша, трехлѣтній шалунъ, нянинъ любимецъ и баловень, лежалъ на спинѣ и, щуря глаза, разводилъ руками. Онъ услыхалъ какъ вышла нянька, вскочилъ и распахнулъ положекъ.
-- Зюлька! -- позвалъ онъ шопотомъ,-- Зюлька!
Сестра не слыхала, или притворилась, что не слышитъ. Гриша позвалъ еще разъ, потомъ осторожно оглянулся и перелѣзъ изъ кровати на стулъ; крѣпкія, полныя ноженки его засѣменили по плетенкѣ стула, ловко прыгнули на коверъ и быстро зашлепали черезъ кохмнату.
-- Не спишь! а-а! -- шумно обрадовался мальчикъ, заглядывая въ кровать сестры. Зюлька быстрымъ движеніемъ зажала ему ротъ.