-- He "взяли", а верно. У нее брат сидел в тюрьме.
-- Мало ли кто сидел! Да к тому же, ведь это брат, а не она.
-- Ах, не заступайтесь! Я сама слышала, как она говорила с тетушкой о Марксе.
-- А вы читали Маркса?
-- Ах, глупости какие! Вот еще! -- возмутилась она. -- Но я отлично знаю, что все такие учения очень вредные и преступные и что их давно следовало бы запретить.
-- Вот это вы хорошо сказали, Кисочка, -- похвалил я. -- Я бы даже запретил всякое учение, в особенности таким хорошеньким девушкам, как тетушкина внучка. Женщина, которая говорит о Марксе! Покорно благодарю! Это так же неприятно, как если бы роза благоухала йодоформом.
Кисочка обрадовалась и засмеялась.
-- Ах, прелестно! Браво! И я всегда думала, что порядочная женщина непременно должна быть патриоткой и сочувствовать правительству.
-- Несомненно! -- горячо согласился я. -- Хотя бы для того, чтобы не иметь собственного мнения и все-таки не казаться глупее других.
С первого появления курсистки Кисочка стала разговорчивее, и я с удивлением заметил, что она довольно высокого мнения о своем уме. Этой претензии я раньше в ней не подозревал; мыслей, как и фраз в обиходе, у нее было весьма ограниченное количество, и все они были коротки, несложны, но выражались авторитетным, не допускающим возражения тоном. Ее главными темами были патриотизм и порядок. И ко всякому "беспорядку" она относилась с непонятной, некрасивой злобой, не стесняясь ни клеветой, ни сплетней, ни явным искажением истины; а "беспорядком" было все, что ей не нравилось и в чем можно было заподозрить вольнодумство, новшество, личную инициативу. Теперь ее волновала курсистка, задевшая ее самолюбие и ревность, и она говорила о высшем женском образовании, о нравственности, о назначении женщины.