Ты, лучшихъ будущихъ временъ
Глаголъ, и жизнь, и просвѣщенье!
О, въ этомъ испытаньѣ строгомъ,
Въ послѣдней, роковой борьбѣ,
Не измѣни же ты себѣ
И оправдайся передъ Богомъ!
Замѣчательно что двусмысленное положеніе большихъ нѣмецкихъ державъ предъ затрудненіями Россіи, недоброжелательство общественнаго мнѣнія въ Германіи и наконецъ предательство Австріи, вызвали въ Тютчевѣ, котораго и по семейнымъ связямъ, и по долгой жизни въ Мюнхенѣ, и по личнымъ вкусамъ и симпатіямъ, многіе считали почти Нѣмцемъ -- взрывъ самаго крайняго негодованія. Въ интимной перепискѣ его того времени, выдержки изъ которой приведены г. Аксаковымъ, мы читаемъ между прочимъ: "Ни мало не дивлюсь тому задушевному и конечно чисто-нѣмецкому злорадству съ которымъ наши друзья въ Германіи не преминули встрѣтить вѣсть о нашемъ пораженіи. Молодцы, какъ я ихъ узнаю въ этомъ! Это туземный акцентъ, и я сбился бы съ толку на счетъ Германіи, еслибъ онъ не звучалъ мнѣ во всѣхъ манифестаціяхъ по нашему поводу".... То же чувство выразилось позднѣе въ стихотвореніи написанномъ Тютчевымъ по случаю пріѣзда Австрійскаго эрцгерцога на похороны императора Николая. Это стихотвореніе, по запальчивой рѣзкости возмущеннаго негодованія, единственное у Тютчева, поэзіи котораго вообще не былъ свойственъ тонъ сатиры или эпиграммы:
Нѣтъ, мѣра есть долготерпѣнью,
Безумству также мѣра есть....
Клянусь его вѣнчанной тѣнью,