Мы ждемъ и вѣримъ Провидѣнью:
Ему извѣстны день и часъ....
Какъ бы въ дополненіе и поясненіе этимъ строкамъ, нѣсколько позднѣе, по поводу извѣстнаго изреченія князя Бисмарка, поэтомъ было высказано:
Единство, возгласилъ оракулъ нашихъ дней,
Быть можетъ спаяно желѣзомъ лишь и кровью...
А мы попробуемъ спаять его любовью,
А тамъ увидимъ: что прочнѣй.
Здѣсь мы считаемъ необходимымъ остановиться на одномъ обстоятельствѣ, которое можетъ подать поводъ къ нѣкоторымъ недоразумѣніямъ, не чуждымъ, между прочимъ, и почтенному труду г. Аксакова. Тютчевъ, какъ извѣстно, былъ приверженецъ идеи славянскаго единства, и какъ въ стихахъ, такъ и въ статьяхъ политическаго характера неоднократно выражалъ мысль о провиденціальномъ назначеніи Россіи, народъ которой, въ глубокихъ стихійныхъ основахъ его духа, представлялся ему сохранившимъ живучіе и зиждительные элементы вѣры, исторгнутые изъ западнаго человѣчества раціонализмомъ и революціей. Паэтомъ основаніи г. Аксаковъ въ своемъ біографическомъ трудѣ относитъ Тютчева къ славянофиламъ, допуская однакоже что идеи поэта-дипломата о будущихъ судьбахъ Россіи и Славянства кое-въ-чемъ расходятся съ идеями Хомякова и другихъ представителей чистаго славянофильства. Намъ кажется что это не совсѣмъ вѣрно. Тютчевъ столько же былъ славянофиломъ, сколько и не былъ. Правда, политическое міросозерцаніе Тютчева во многомъ существенномъ совпадало съ идеями славянофильства, но были" не менѣе важные пункты полнаго разногласія. Тютчевъ, напримѣръ, нисколько не идеализировалъ до-Петровской Руси, не считалъ тогдашнія государственныя и бытовыя формы совершенными даже для своего времени и нигдѣ не выражалъ того отрицательнаго взгляда на великаго Преобразователя какой высказывали славянофилы. Точно также и къ европейскому Западу отношенія Тютчева были совсѣмъ иныя. Признавая Европу въ состояніи разлада, источникъ котораго онъ видѣлъ въ торжествѣ анти-христіанскаго и революціоннаго начала, Тютчевъ въ то же время былъ преисполненъ величайшаго уваженія и даже поклоненія европейской культурѣ, имъ самимъ вполнѣ воспринятой; отсюда ясно что такъ-называемое гніеніе Запада въ его рѣчахъ имѣло совершенно иной смыслъ, чѣмъ въ рѣчахъ славянофиловъ, отрицавшихъ не одно лишь раціоналистическое движеніе послѣднихъ ста лѣтъ, но чуть ли не всю историческую культуру романскаго и германскаго племенъ. Нельзя не видѣть также что и отношенія Тютчева къ русской народности были иныя: онъ не поклонялся русскому мужику, онъ въ народности понималъ преимущественно національное просвѣщеніе и самосознаніе, духовное богатство народа, сосредоточенное главнымъ образомъ въ преданіяхъ вселенской православной церкви. Самая натура Тютчева была менѣе всего способна къ тѣмъ формамъ народолюбія которыя преимущественно практиковались у славянофиловъ: онъ терпѣть не могъ русской деревни, русской провинціи, вообще русской жизни тамъ гдѣ она не окрашена европейскими условіями общежитія, гдѣ не бьется пульсъ міровой жизни.
Намъ пришлось бы чрезвычайно распространить наши выписки, еслибы мы захотѣли привести здѣсь всѣ тѣ стихотворенія въ которыхъ поэтъ отзывался на важнѣйшія явленія политическаго міра. Въ послѣднее десятилѣтіе жизни, онъ почти исключительно жилъ въ политикѣ, и вдохновеніе его чаще чѣмъ когда-либо обращалось къ политическимъ событіямъ. Достаточно указать лишь на нѣкоторыя его стихотворенія этого періода, памятныя каждому, и которыя не трудно отыскать въ журналахъ и въ собраніи 1868 года. Такъ вслѣдъ за усмиреніемъ польскаго мятежа и дипломатической побѣдой Россіи, поэтъ обращается къ виновнику этого торжества, князю Горчакову, съ словами:
Обманутой, обиженной Россіи