ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
I. Залетныя птицы.
Почтовый поѣздъ, гремя, пыхтя, свистя и застилаясь дымомъ, приближался къ губернскому городу N--ску. Въ тусклой перспективѣ, залитой мглою ноябрьскаго дня, уже можно было изъ оконъ вагона различать темно-красныя, кое-гдѣ занесенныя талымъ снѣгомъ, кровли городскихъ зданій, остренькіе куполы собора, каланчу съ тоскливо блуждающимъ на ней сторожемъ и ощипанныя верхушки тополей и липъ городскаго бульвара. Погода стояла отвратительнѣйшая; недавно выпавшій свѣтъ расплывался въ густой грязи; поля неопрятно сѣрѣли по обѣимъ сторонамъ дороги; холодный, тусклый, насыщенный какою-то мразью воздухъ осѣдалъ каплями на стеклахъ вагона и дымился при дыханіи.
Въ одномъ изъ отдѣленій втораго класса, подлѣ спущеннаго стекла, сидѣвъ молодой человѣкъ недурной и пожалуй даже красивой наружности и высунувшись въ окно глядѣлъ впередъ поѣзда. Ему, повидимому, не было холодно въ его коротенькомъ драповомъ пальто и ботинкахъ безъ калошъ, тогда какъ тутъ же въ углу вагона какой-то купецъ злобно жался въ овчинахъ и теплыхъ сапожищахъ и отъ холоду или отъ неудовольствія поминутно сплевывалъ.
-- Окошко-то затворить бы надо, обратился онъ наконецъ къ молодому человѣку, съ настоятельностію устремивъ на него взглядъ.
-- Тутъ угаръ, отъ печки чадитъ, я не могу, возразилъ тотъ и опять высунулся въ окно.
-- Угаръ! съ сырости-то скорѣй угоришь; народецъ нынче, право! пробурчалъ купецъ, прислоняясь всѣмъ бокомъ къ печной рѣшеткѣ и сплевывая.
Молодой человѣкъ не обратилъ на его слова никакого вниманія,-- онъ вѣроятно и не разслышалъ ихъ,-- и минуты двѣ не отрываясь глядѣлъ въ окно. Нельзя было бы однако предположить чтобы какое-нибудь глубокое и растревоженное чувство, полное близкихъ образовъ и воспоминаній, возбуждалъ въ немъ видъ этого быстро бѣжавшаго на встрѣчу города; напротивъ, въ его живыхъ, не очень большихъ и не слишкомъ узкихъ карихъ глазахъ и не улыбавшихся упорныхъ складкахъ рта, скорѣе можно было бы подмѣтитъ вызывающее и нѣсколько самонадѣянное выраженіе. Въ самомъ дѣлѣ, то что онъ думалъ глядя на эти скученныя кровли, стѣны, куполы, кресты, заборы, можно было бы выразить въ слѣдующихъ словахъ:
"Вотъ несетъ меня чортъ въ этотъ городишко, и я стою предъ раскрытою книгой моей жизни и вижу въ ней бѣлую страницу. Что жъ, жизнь не загадка, вопреки принятому о ней мнѣнію, и отъ меня будетъ зависѣть позаботиться чтобъ ея tabulam rasam покрыли письмена, изъ которыхъ слагается самое великое на этомъ свѣтѣ слово -- удача. У меня тутъ отецъ, на котораго, впрочемъ, я не очень-то разчитываю: старикашка скупъ и вѣроятно ни съ кѣмъ не знается въ городѣ. Сестра.... она, сколько помню, таки порядочная дурнушка; мимо! Затѣмъ мой пріятель Подобаевъ -- въ своемъ родѣ не послѣдняя скотина; но тутъ уже кое-чѣмъ пахнетъ, тутъ есть за что уцѣпиться.... А руки у меня, чортъ возьми, цѣпкія...."
И на этой мысли молодой человѣкъ отвелъ глаза отъ рисовавшагося невдалекѣ города и обернулся къ сидѣвшей подлѣ него дамѣ въ тепломъ бархатномъ пальто и круглой шапочкѣ.