Въ домѣ у Дмитрія Кузьмича, послѣ разыгравшейся тамъ въ день спектакля сцены, настала напряженная и томительная тишина. Старикъ, сохраняя наружное равнодушіе, былъ однакожь глубоко потрясенъ. Не придавая самъ никакого значенія произнесеннымъ имъ сгоряча словамъ, онъ не ожидалъ чтобы сынъ ушелъ отъ него. Ему это казалось вопіющею несообразностію. "Изъ-за чего?" не могъ онъ понять. Какъ не стерпѣть отцовскаго гнѣва? Какъ идти на отца?
Освѣдомившись поутру что сынъ не возвращался, онъ тяжело задумался. Ему ни въ какомъ случаѣ не вѣрилось чтобы молодой человѣкъ рѣшился серіозно отречься отъ родительскаго дома: "Заартачился, пофрантить хочетъ", думалъ онъ и ждалъ что вотъ-вотъ стукнетъ калитка и послышатся знакомые скорые шаги. И странно, чѣмъ болѣе удивлялся онъ поступку сына, его нетерпимости и высокомѣрію, тѣмъ строже становился къ самому себѣ. Ему пришла мысль, чуть ли не въ первый разъ въ жизни, что онъ не достаточно снисходителенъ къ молодому человѣку, слишкомъ требователенъ и сухъ; ему припомнилось что съ пріѣзда сына онъ ни разу ничѣмъ не побаловалъ его. "Не оглядѣлся я, не оглядѣлся", повторялъ онъ мысленно, прислушиваясь къ каждому шороху въ сѣняхъ.
Но когда Подобаевскій слуга явился отъ имени Льва Дмитріевича за вещами, и намѣреніе молодаго человѣка отречься отъ семьи выразилось окончательно, старикъ почувствовалъ что въ его существованіи насталъ кризисъ. Страшно жестокимъ показался ему поступокъ сына, и понялъ онъ внезапно что гдѣ-то глубоко гнѣздилась въ немъ такая сильная, органическая любовь къ нему, которой онъ и подозрѣвать въ себѣ не могъ! Эта любовь стала теперь поперекъ всему отвердѣвшему складу въ который сложилась его жизнь; внутреннее, мучительно шевельнувшееся чувство чуть не гнуло его предъ высокомѣріемъ сына, а во вскипяченной старческимъ гнѣвомъ крови бушевала уязвленная злоба. "Молокососъ... отъ отца не стерпѣлъ!" повторялъ онъ, мысленно грозясь и чувствуя что эту накипавшую грозу прорѣзываетъ съ болью какая-то до слезъ щемящая нѣжность.
Въ первыя минуты внутренней борьбы ему показалось что поступокъ неблагодарнаго сына открылъ его сердце для дочери. "Я къ ней несправедливъ былъ; а она добрая, признательная", повторялъ онъ мысленно съ какою-то настойчивостью. Онъ даже что-то сказалъ ей въ родѣ того что у него теперь одно дитя -- дочь и вздумалъ приласкать ее, но тотчасъ же внутри оказалась фальшь этого движенія. "Дѣвчонка... тотъ ушелъ, а она уйти не можетъ", возразилъ онъ мысленно. Въ этомъ семейномъ кризисѣ Дмиртію Кузьмичу невольно пришлось стать много выше пошловатаго и мелкаго уровня на которомъ онъ держался всю жизнь!
Нахмуренно ходилъ онъ по дому, и не умѣя подъ спокойною наружною силой скрыть томившую его тоску, ворчливо бранилъ сына и повторялъ что его домъ навѣки запертъ для неблагодарнаго. Но когда Марья Кузьминишна, дня черезъ два послѣ семейнаго разрыва, заикнулась что хорошо было бы его комнату опять жильцу отдать, старикъ въ первый разъ въ жизни раскричался на нее и ушелъ, сильно хлопнувъ дверью. Паша очень подмѣтила это обстоятельство и догадалась что для брата еще не все потеряно.
Получивъ его записку, она дождалась пока Дмитрій Кузьмичъ прилегъ послѣ обѣда соснуть, и сказавъ теткѣ что идетъ къ Скворешниковымъ, сѣла на перваго попавшагося извощика и поѣхала къ брату. Левъ Дмитричъ былъ дома, и завидѣвъ ее изъ окна, выбѣжалъ на крыльцо.
-- Дорогая моя, какъ ты добра! вскричалъ онъ, сжимая ей руки.
Паша вбѣжала въ комнату и бросилась ему на шею.
-- Ахъ, Лёва, какое горе что все это такъ пошл о! проговорила она, мигая длинными рѣсницами, на которыя набѣгала и пряталась слеза.
Братъ помогъ ей снять пальто и усадилъ на диванчикъ. Дѣвушка съ любопытствомъ оглянулась кругомъ.