-- Я не видала ея... сказала княжна.-- Поздравляю васъ, вспомнила она и протянула Вретищеву руку.
Узкіе, поблѣднѣвшіе пальцы ея были холодны, и Вретищевъ едва почувствовалъ ея пожатіе. Оба какъ-то избѣгали взглянуть другъ на друга. Но къ княжнѣ быстро возвращалось самообладаніе и даже какая-то нервная ажитація.
-- Вы не сообщили еще maman этой новости? спросила она, и на отрицательный отвѣтъ Вретищева быстро подала ему руку и повела къ матери.
-- Maman, поздравьте Николая Михайловича, онъ женится! сказала она, близко подводя доктора къ креслу, въ которомъ все еще, обложенная подушками и окутанная шалью, сидѣла княгиня.
-- Вотъ какъ? А мнѣ ничего не сказалъ! томно удивилась княгиня, и поздравила.
-- На Mlle Ильяшевой, добавила княжна.-- Ея розовыя ноздри нервно шевелились и ширились, подергиваемыя какой-то дрожью.
-- Ну, я всегда желала вамъ всякаго благополучія, и теперь желаю... заключила больная и еще разъ поздравила.
Княжна все не могла успокоиться. Она отыскала Бориса и привела его тоже поздравить Вретищева; вспомнила о дѣвицѣ Шершиной, отчасти уже знакомой читателю, но давно уже оттѣсненной въ этомъ разказѣ другими лицами, и ее привела; только Соловцова нигдѣ не могли найти, потому что послѣ размолвки съ княгиней онъ сначала заперся въ своемъ кабинетѣ, а потомъ куда-то уѣхалъ. Два слабыя розовыя пятна играли на блѣдныхъ щекахъ княжны, пропадая и вспыхивая.
Напряженное оживленіе разомъ покинуло ее, какъ только она осталась одна. Неспѣшно вернулась она въ свою комнату, и опустившись на стулъ, съ тоскою сжала руки. Въ сухихъ глазахъ она чувствовала жаръ, и сердце, отяжелѣвъ и свернувшись клубкомъ, словно не двигалось въ груди. Обрывки мыслей несвязно и тускло тянулись... Дорогъ ли ей былъ Вретищевъ? На этотъ вопросъ она могла отвѣчать увѣреннѣе, чѣмъ еслибы спросила себя: любила ли она его? Да, дорогъ, потому что она какъ-то привыкла связывать его съ тою перемѣной, съ тѣмъ выходомъ, которыхъ она ждала для себя. Она ничего не рѣшала, но она привыкла знать что подлѣ нея, въ запасѣ, есть человѣкъ готовый протянуть ей руку. Ей припоминался одинъ, уже довольно давній разговоръ съ Ильяшевымъ, еще до его поѣздки въ Петербургъ, когда она, оглянувшись на тяжело упавшую за ними портьеру, спрашивала: "или вы думаете что жизнь -- настоящая, дѣйствительная жизнь -- никогда не постучится въ эти двери?" Она припомнила и недоумѣвающую полунасмѣшливую улыбку съ какою Ильяшевъ принялъ эту фразу... Неужели онъ былъ правъ? Неужели жизнь, дѣйствительность стучится не для борьбы, не для столкновенія, а приходитъ съ готовымъ рѣшеніемъ, чтобы наложить тяжелую, неотвратимую руку? Неужели счастья такъ мало, что даже бороться изъ-за него нельзя и не съ кѣмъ, и остается только покорно примириться съ мыслью что оно и завтра, и черезъ годъ, и черезъ десять лѣтъ точно такъ же будетъ проходить мимо, какъ идетъ сегодня?
Минута которой она мечтательно ждала приблизилась; жизнь толкнулась въ ея дверь. Но развѣ такъ она собиралась ее встрѣтить? Развѣ она не приготовилась, рука объ руку съ любимымъ человѣкомъ, выступить на борьбу съ сложившимися понятіями, съ стихійнымъ сопротивленіемъ условій, подготовленныхъ ея рожденіемъ, обществомъ, предразсудками? И все это опрокинуто такъ легко, такъ просто, такъ законно? Развѣ Вретищевъ не въ правѣ былъ протянуть другой ожидаемую руку? Развѣ имѣли какое-нибудь значеніе ея заблужденія, которыми она привыкла себя тѣшить?