Обрадованный Сулавский повел ее на террасу буфета. Он почти понимал, что ее задорный каприз приобрел какую-то власть над ним. Он весь восставал против этого каприза, но уже не мог отделить его от влекущего, своевольного и смелого образа девушки.
-- А все-таки я не пущу вас лететь сегодня! -- сказал он.
Лелева с сожалением посмотрела на него.
-- Какой вздор вы говорите! -- возразила она. -- Неужели вы думаете, что я или Наинский станем рисковать неизвестно для чего? Тогда нас не надо было бы пускать сюда. Разве мы летаем для того, чтобы разбиться? Мы полетим, когда будет вероятность остаться победителями.
-- Но ведь опасность увлекает вас?
-- Да, когда я уверена, что восторжествую над нею. Отложите ваши страхи до моих полетов на Блерио. Кстати: я получила телеграмму -- через неделю он будет здесь. Недели две буду его испытывать, а затем...
Она сжала губы и улыбнулась глазами.
Сулавский молчал. В нем разгоралось странное, злобное и влюбленное, чувство.
-- Как вы быстро всю себя исковеркали, -- сказал он через минуту. -- Ведь вы уже потеряли вкус ко всему, что не кричит и не фантазирует. Вы точно и не слыхали никогда, что есть простое человеческое счастье, для которого не нужно ни блистания на подмостках ни сумасшедших полетов над облаками.
Лелева насмешливо прищурилась.