Вдругъ соломой зашумитъ,
То какъ путникъ запоздалый
Къ намъ въ окошко застучитъ.
Наша ветхая лачужка
И печальна, и темна...
Были впрочемъ обстоятельства и важнѣе непріютнаго деревенскаго уединенія. Въ Михайловскомъ поэтъ засталъ все свое семейство -- отца и мать, брата и сестру. Родители сначала обрадовались пріѣзду сына и обласкали его, но скоро начались между ними большія непріятности. Сергѣя Львовича безпокоило и пугало что сынъ вновь навлекъ на себя правительственную опалу, да еще будто бы за атеизмъ; онъ опасался что сближеніе его съ младшимъ братомъ, и сестрой дурно повліяетъ на послѣднихъ, и навлечетъ на все семейство новыя непріятности. Изъ этого источника произошелъ между ними прискорбный разладъ, которому вспыльчивость и неосмотрительность Сергѣя Львовича придала очень острую форму. Кромѣ того, одно очень щекотливое обстоятельство усилило натянутость отношеній между отцомъ и сыномъ: мѣстный предводитель дворянства предложилъ старику Пушкину принять на себя надзоръ надъ опальнымъ молодымъ человѣкомъ, и Сергѣй Львовичъ имѣлъ неделикатность согласиться на это лредюзкеніе. Сынъ, узнавъ о томъ, представилъ отцу запальчивое объясненіе, слѣдствіемъ котораго была семейная ссора. Сергѣй Львовичъ громко обвинялъ сына въ непочтительномъ поведеніи, и эта жалоба, еслибы дошла до властей, могла бы имѣть для поэта прискорбные результаты, такъ какъ ее вѣроятно не преминули бы поставить въ связь съ обвиненіемъ въ атеизмѣ. "Предъ тобою я не оправдываюсь", писалъ поэтъ къ Жуковскому, "но чего же онъ хочетъ для меня съ уголовнымъ обвиненіемъ? Рудниковъ сибирскихъ и вѣчнаго моего безчестія.... Спаси меня!"
Домашній разладъ сдѣлался до того нестерпимъ для Пушкина что въ порывѣ отчаянія онъ написалъ псковскому губернатору письмо въ которомъ просилъ довеста до правительства его просьбу -- засадить его въ казематъ чтобъ избѣгать притѣсненій отца. Къ счастію, письмо это не дошло по своему назначенію, а извѣщенный обо всемъ Жуковскій поспѣшилъ успокоить и образумить Сергѣя Львовича, который въ концѣ осени уѣхалъ изъ Михайловскаго въ Петербургъ и отказался отъ надзора за сыномъ. Два или три мѣсяца проведенные съ отцомъ тяжело однако достались Пушкину. Въ письмѣ къ одной одесской дамѣ, приведенномъ у г. Анненкова, поэтъ горько жалуется на свои страданія: "Ваша тихая дружба могла бы удовлетворить всякую душу, менѣе эгоистическую чѣмъ моя, но и теперь, каковъ бы я ни былъ, она, дружба эта, еще утѣшаетъ меня во всѣхъ моихъ горестяхъ и поддерживаетъ въ виду того бѣшенства скуки которое поѣдаетъ мое глупое существованіе. Сбылось все что я предвидѣлъ. Присутствіе мое въ средѣ моего семейства удвоило мои муки. А изъ этого выходитъ что я провожу въ поляхъ все то время когда не лежу въ постели. Все что малѣйшимъ образомъ напоминаетъ мнѣ море; производитъ во мнѣ тоску, шумъ фонтана буквально пораждаетъ боль; мнѣ кажется что я сталъ бы плакать отъ бѣшенства при видѣ яснаго неба. Что касается до моихъ сосѣдей, я едва ознакомился съ ними: я пользуюсь между ними репутаціей Онѣгина."
Съ отъѣздомъ семейства и по возвращеніи изъ Пскова, куда Пушкинъ былъ офиціально вызванъ для явки къ начальству, настала одна изъ самыхъ спокойныхъ и плодотворныхъ эпохъ въ жизни нашего поэта. Въ домѣ онъ пользовался полнымъ уединеніемъ, весьма рѣдко нарушаемымъ пріѣздомъ какого-нибудь друга, и дѣлилъ свое одиночество съ извѣстною старушкой-няней, Ариной Родіоновной, къ которой сохранилъ навсегда трогательное признательное чувство.
Въ январѣ 1825 года неожиданно посѣтилъ Пушкина его лицейскій товарищъ, декабристъ Пущинъ, и объ этомъ посѣщеніи поэтъ сохранилъ благодарную память въ извѣстномъ стихотвореніи:
Мой первый другъ, мой другъ безцѣнный!