«Въ телеграммахъ ничего. Производствъ никакихъ. Покойниковъ много, но все какіе-то неизвѣстные. Передовая о пониженіи пошлины на антрацитъ; какое мнѣ дѣло до антрацита? Въ фельетонѣ, однако, что-то философское. Это хорошо: такіе фельетоны всегда даютъ, о чемъ говорить въ обществѣ. Новыя мысли бываютъ. Вотъ и тутъ, что-то о восточной цивилизаціи. Такъ, такъ, очень хорошо. Восточная цивилизація неизмѣримо выше европейской… очень хорошо. Она сберегаетъ народы, оставляя ихъ въ бездѣйствіи… отличная мысль! Объ этомъ даже съ дамами можно говорить».
– Матвѣй, одѣваться!
Матвѣй появился, но вмѣсто того, чтобъ принять на руки сброшенный бариномъ халатъ, ухватился за букетъ и понесъ его вонъ.
– Куда? Зачѣмъ? – крикнулъ Воловановъ.
– Отдать надо. Пятый разъ уже спрашиваютъ.
– Какъ отдать? кому отдать? кто спрашиваетъ?
– Седьмой номеръ. Луизѣ Андреевнѣ пукетъ присланъ, мамзели…
– Что-о!? – заревѣлъ Воловановъ такимъ дикимъ голосомъ, что Матвѣй чуть не выпустилъ букетъ изъ рукъ. – Ты меня убить хочешь, зарѣзать? Вѣдь я директоршѣ записку послалъ…
Усы Матвѣя совсѣмъ повисли, глаза начали часто моргать.
– Воля ваша, Иванъ Александровичъ, я тутъ не причина. Швейцаръ перепуталъ. Вы-бы хозяину пожаловались, – бормоталъ онъ.