– Пригласите-ка ее завтра пообѣдать въ ресторанѣ: вы, я, да она, – сказалъ Ерогинъ.
Бобылковъ сдѣлалъ серьезное лицо и задумался, какъ бы въ виду трудности и сложности предлагаемой задачи.
– Я переговорю, – многозначительно вымолвилъ онъ наконецъ, и простился.
Онъ спѣшилъ, зная, что Елену Николаевну Мамышеву позднѣе нельзя застать дома.
– Мамочка! голубушка! вѣдь все хорошѣете! – привѣтствовалъ онъ ее, когда она вышла къ нему въ громадной шляпкѣ, совсѣмъ собравшаяся ѣхать кататься. – Вы ужъ извините, на минутку задержу васъ, потому что дѣло есть.
Хорошенькая, тоненькая брюнетка очень мило улыбнулась ему. Она знала, что когда Бобылковъ заходить по дѣлу, то всегда оказывается что-нибудь пріятное: или ужинъ, или пикникъ, или нѣчто болѣе существенное.
– Садитесь и разсказывайте, – пригласила она, и сама присѣла бокомъ на диванчикъ, какъ разъ противъ зеркала, на которое и направила свои слегка подрисованные глазки.
– Да что, мнѣ изъ-за васъ Ерогинъ проходу не даетъ: врѣзался въ васъ по-уши, – объяснилъ Бобылковъ.
Мамышева сдѣлала презрительную улыбку.
– Ну, ужъ вашъ Ерогинъ… мужикъ такой! – произнесла она.