Сатиръ Никитичъ только что отзавтракалъ съ какими-то прихлебателями, которые постоянно около него терлись, и оставивъ ихъ въ столовой допивать начатыя бутылки, увелъ Бобылкова въ кабинетъ.
Наружность Сатира Никитича нисколько не отвѣчала его имени. Это былъ совершенно обыкновенный сорокалѣтній блондинъ, съ короткимъ круглымъ носомъ, голубыми глазами и подстриженной бородкой. Усы и бакены росли у него кустиками, и это придавало ему какъ будто болѣзненный видъ, несмотря на его плечистое сложеніе и закруглившееся брюшко.
Бобылковъ вошелъ мѣрными шагами, и остановившись прямо предъ Ерогинымъ, соединилъ руки ладонями, широко разставивъ локти.
– Голубчикъ, Сатиръ Никитичъ, что же это вы надѣлали! – произнесъ онъ своимъ полу-шутовскимъ тономъ, и укоризненно воззрился на Ерогина.
– Понимаю, понимаю: у Вассы Андреевны сейчасъ были, – сказалъ тотъ усмѣхнувшись и по-купечески скусывая зубами кончикъ сигары.
– Да вѣдь какъ же: присылала за мной, – продолжалъ Бобылковъ. – Вы ее въ совершенное разстройство привели. Право, вчужѣ жалко смотрѣть.
– Ну, и жалѣйте, коли вамъ больше нечего дѣлать, – спокойно сказалъ Ерогинъ, плюхнувшись всей своей плотной фигурой на диванъ.
– Да и вы пожалѣйте, Сатиръ Никитичъ, – говорилъ Бобылковъ, держа предъ собой сжатыя ладонями руки. – Вѣдь Васса Андреевна всегда такъ сердечно относились къ вамъ…
– Э-ва! А юнкера то зачѣмъ же завела? – возразилъ, слегка краснѣя въ лицѣ, Ерогинъ.
Бобылковъ склонилъ голову и развелъ руками, но тотчасъ опять сжалъ ихъ ладонями.