Смеются лживые уста.
Конечно, наш прихожанин высоких соборов не так прикосновенен к аду, как он это говорит, и образ его не производит впечатления "дьявольского и дикого"; но верно то, что своей Прекрасной Дамы он - рыцарь только на час. В этом ведь и заключается основной надлом его поэзии, - в этой невыдержанности его идеализма. Как и пушкинский рыцарь бедный, он тоже некогда увидел (или, по стопам Владимира Соловьева, внушил себе, что увидел) "у креста, на пути, Марию-Деву, Матерь Господа Христа", но, в противоположность своему прототипу, не стал навсегда привержен ее имени и духу святому.
Настал для него "конец преданьям и туманам", и "теперь во всех церквах Она", заслуженно, по собственной воле, "равно монахам и мирянам на поруганье предана"...
Его закружила метель жизни, та снежная вьюга, которую он так часто поминает, и богу неведомому, неведомой, начал приносить он свои шаткие молитвы, - а она прихотливо меняла свои облики и являлась ему то как упавшая с неба голубая звезда, то как Мария, как дальняя Мэри, то как грешная скиталица ресторанов. Под снежною маскою и под всякой другой маской скрывала перед ним свое лицо его спутница, - или, правильнее, это было иллюзией: в действительности же с маской, подругой измены, редко разлучался он. Блок считает это даже не только своей личной, но и общей участью:
И мне, как всем, все тот же жребий
Мерещится в грядущей мгле:
Опять любить Ее на небе
И изменить ей на земле.
Изменить или изменять: последнее вернее, потому что говорит о приливах и отливах душевного моря, о перевалах жизненной дороги. На ее протяжении бывают минуты, когда кажется, что твое Божество совсем отошло от тебя, навеки, безвозвратно:
Ты в поля отошла без возврата.