Сомкнул закат ворота золотые
За шествием ликующего дня,
И тени туч, как витязи святые,
Стоят на страже Божьего огня.
И самого себя он постоянно ощущает непременным участником вселенной. Он живет не в тесном людском жилище; он слышит, как его посох стучит о камень дорожный - в безмолвии мира: со своим посохом не затерялся он в мире, не исчез - живая и необходимая часть целого.
По вселенной проходит поэт свою предназначенную дорогу, пока не кончится дробление, разрозненность, пока он не вольется в святой океан, точно "река, что отхлынула к устью". Трудна эта дорога, тернистый путь отдельной личности, оторвавшейся от мирового единства. Душа человека - "опальная"; Адам - в опале; теперь он. изгнанный из Эдема, из храма, находится только "на паперти земной", и, прежде чем он первый оглашенный, вернется к изгнавшему Отцу, ему надо преодолеть все крутые земные ступени. Не только мифический герой, но и каждый человек - Сизиф: "жил. метался, опыт множил, в тишине, средь шума гроз, и в пустом гаданье дожил до седых волос". Приходится начинать сызнова, изнемогать, падать; но все-таки подъемлешь труд свой малый и, как свечу Страстного четверга или, по сравнению Балтрушайтиса, как вербную свечу, проносишь через мир свою трепетную жизнь. Углубленный смысл получают в устах нашего поэта знаменитые слова Архимеда - Noli tangere circulos meo! (Не прикасайся к моим кругам, не трогай моих кругов (лат.)) Эти circuli. эти круги земные и есть наше жизненное дело: надо их дочертить, надо дослушать вещий звон колоколов, оберечь свое душевное достояние от всяких нападений и падений.
Недаром помянуты здесь геометрические фигуры: есть у Балтрушайтиса мысль о том, что, когда странник приближается к концу своих дорог, он видит пред собою "скал решенные отвесы", и здесь уже, у этой грани, "все в мире ясно, понято, раскрыто; земля и небо - формула, скелет, в котором все исчислено и слито, и прежнего обмана больше нет". Не значит ли это, что у последней черты исчезают обманы природы, вся ее чувственность и краски, и перед нами восстает рисунок мира, его геометрия, его чертеж и схема? Где были картины, там остался только именно рисунок, разрез мироздания; и все определенные живые величины, все качественности бытия заменились бескровными алгебраическими знаками. Слова онемели и распались на мертвые буквы; зато - "все ясно, понято, раскрыто", и Эвклидов ум может найти свое удовлетворение.
До алгебры мира, до схематической обобщенности как бы доходит и философская поэзия Балтрушайтиса; но поэт не Эвклид, и сердце, "невольница алканья", даже здесь, у самого края вселенной, где "скал решенные отвесы" вычерчивают ее предельный рисунок, - это сердце поэта, Орфея, как Орфей на Эвридику, тоскуя, оглядывается назад и молит о жизни, о новом трепете своих горячих биений. И поэт, послушный сердцу, возвращается в жизнь, в качественную природу, к образам и звукам.
Они нужны ему для того, чтобы достойно воспроизвести человеческое восхождение по земным ступеням и до горной тропы. В известном смысле, впрочем, перед лицом смерти говорить о восхождении - бессмысленно: жизнь - это такая лестница, по которой можно только спускаться. Жизнь делает старше, т. е. она знает только одно действие - вычитание. Вот почему "над малою воронкой" ее песочных часов мы стоим затаив дыхание, следим за убылью, за тем, как
Текут, текут песчинки,