Цветущих не для нас.
Лучшие из его стихотворений -- элегии, и он сосредоточился даже на особом виде лиризма -- элегии исторической. Не только современное, но и прошлое возбуждало его грусть. История печалила его. Длительное разрушение, область концов, она представляет собою руины, потому что в самой природе человеческих созиданий кроется уже разорение, -- и вот певец стоит на развалинах замка в Швеции, где некогда чаши радости стучали по столам, и видит пред собою ряд гробов. Мы, в сущности, живем на кладбище. Все изменчиво. Рейн спокойно катится теперь в родных немецких берегах, но давно ли владели им враги,
Давно ль они кичася пили
Вино из синих хрусталей?
Батюшков восторженно призывал к наслаждению, хотя бы и шаловливому, в жизненном саду растил пунцовые розы, но часто вспоминал и о минутности и бренности всего человеческого; мимолетная природа утехи наводила его мысль на то, что неминуемо исчезает и все другое, и все великое. Это наблюдение, столь не новое, вполне сохраняло для него свою меланхолическую силу. И он называл человека минутным, он считал людей странниками минуты, которые ходят по гробам, и когда он дарил юной девушке цветы -- это он дарил ей "горсть как ты минутных роз". На судьбе Торквато Тассо, "лебедя сладостного", который Батюшкова, как и других художников, привлекал трагическою обидой своей опоздавшей славы, он учился тому, что время покоряет себе не только розы, но и лавры.
Между сладострастьем и печалью он не признавал ничего среднего: либо жизнь подавлена, либо она протекает на высоте своей напряженности. "Как ландыш под серпом убийственным жнеца", он умирал, но
Вздохи страстные и сила милых слов
Его из области печали,
От Орковых полей, от Леты берегов
Для сладострастия призвали.