"Гремучие напевы" это было самое излюбленное для Бенедиктова; именно гремучесть, словесный шум наиболее отличают его творчество. Образы его часто не выдержаны, и для читателя ясно, что сам поэт их не видел, не созерцал, - не мог, например, видеть "в смех завернутой слезы"; вообще, зрение его значительно уступает его слуху. Он увлечен звуками, но не красками, и уж совсем бледен и неверен у него рисунок. И звучный, самый звучный из наших стихотворцев, родственный и в других отношениях Гюго, которого он усердно переводил, Бенедиктов, Гюго ухудшенный, остался верен своему же завету:
Изобретай неслыханные звуки,
Выдумывай неведомый язык.
Выразительны и гармоничны все эти стихи - но говорит ли за поэтичность, свидетельствует ли о стихийности самое требование изобретения и выдумки? Когда в сердце горит настоящий огонь, то он сам собою "изникнет" в словах, не изобретенных и не выдуманных. Бенедиктов же, действительно, поэт-изобретатель, поэт-механик, выдумщик; ему принадлежит много неологизмов, но из них очень немногие получили себе право гражданства в русском языке. У него - изысканность, деланность, хотя бы и красивая, определений и характеристик; так, корабль для него - "белопарусный алтарь" или "белопарусный вольноборец", колесница небес - "безотъездная"; "женщина - души моей поэма".
Правда, все или почти все неологизмы Бенедиктова, этого, как он сам себя называл, "ремесленника во славу красоты", показывают, что у него было живое чувство языка. Слово дается ему легко, он не ищет его далеко, и хотя выбор слов у него часто неблагородный, но Бенедиктов имеет ту косвенную заслугу, что его стихотворения с их неожиданно открывающейся россыпью слов лишний раз показывают, как богат и в своей действительности, и в своих возможностях наш русский язык. Поэт искренне любит его и считает грехом
В русском слове чужеречить,
Рвать язык родной, увечить
Богом данный нам глагол.
И может быть, в наряде и звоне стиха, в разных вычурах своих он искал убежища от собственной прозаичности, от того неприглядного эмпирического существа, каким являлся он, по свидетельству своих биографов, от своего внутреннего провинциализма (даже возлюбленная его живет в "заневской" стороне). И едва ли не в связи именно с этим находится и то конечное впечатление, которое выносишь от его поэзии: он вызывает необидную жалость, этот бедный "просторожденец", этот обладатель одних только словесных эффектов.
Характерно его, как будто инстинктом самосохранения порожденное, заступничество за кокетку, жрицу "художественных дел", ту, которой предназначено "к устам примеривать улыбку", которая играет "мерзлою корою" чужого пустого сердца и старается хоть тень, хоть призрак жизни вызвать из могил: