Да, неподдельна была кудрявость его поэзии, эти пресловутые бенедиктовские "Кудри": она от природы была такой, - но самая природа ее была непоэтична. Знаменательно, что Бенедиктов видел такие причудливые соединения вечерних облаков, про которые, будь они перенесены на полотно художника, все сказали бы: "Хорошо, но как ненатурально!" Ненатуральность лежала в самой натуре его.
Но эффект ненатуральный остается эффектом, и из него не рождается поэзия. Она и не возникла у Бенедиктова. Мы читаем его книгу и, особенно если читаем ее вслух, изумляемся порою громкой красоте его стихотворений, его богатейших рифм и всей вообще непринужденности и развязности его стиха, но лишь изредка с отрадою останавливается слух на какой-нибудь спокойной и тихой, задушевной пьесе, которая не кричит о себе, что она - стихотворение.
Таковы, например, строки, где он вспоминает "глухую лесную природу" своей родины, над озером шумным, в дремучем лесу; правда, он искажает и эти воспоминания придуманной мишурой о смоляных слезах, которые в минуту прощанья катились из-под темной коры его родных деревьев, - но все же в его устах, слишком привыкших к искусственности, так хорошо звучит этот живой порыв к природе, к любимому лесу:
О, я разорвал бы печали завесу,
Минувшею жизнью дохнул бы вполне, -
Лишь дайте мне лесу, дремучего лесу,
Отдайте лишь волю широкую мне.
"Озеро шумное на раздолье Карелии дикой" вдохновило его и на следующие, небенедиктовские стихи:
Я помню приволье широких дубрав;
Я помню край дикий. Там в годы забав,