И, окладисто горда,
Серебрится и сверкает
В снежных искрах борода...
Его страницы - стихотворное переложение формулы "все благополучно". Не хочется оскорблять поэта, но возмущенному читателю иногда приходит на ум, что Бенедиктов - Молчалин нашей поэзии, несмотря даже на свою позднейшую гражданственность, столь умеренную и невозбудительную.
Только на первый взгляд ему присуще чувство движения: его моторная поэзия будто кружится, низвергается в стремительных подъемах и падениях, он любит всякие взмахи и порывы, "змеисто взброшенные руки", - но, по существу, он остается на месте.
Он часто говорит остро, метко, сжато; ему не чужда афористическая отточенность, - но в его остроумии есть нечто неприятное, и та шутливость и легкомыслие, с которыми он подходит даже к высокому, тоже изобличают его странно внешнее отношение к жизни и к самому себе. Он, в общем, не серьезен, для него привычны общие места, и даже случается, что истинно философская идея теряет под его руками свою несомненную значительность: мысль у него не в мысль, философия ему не впрок.
Но в звонкой пустыне его стихов, среди искусственных и насильственных сближений все-таки с удовлетворением встречаешь порою некоторые цветущие оазисы слова и мысли, например этот энергичный призыв: "Умри, в ком будущего нет", это меткое распределение жизни между Каином и Авелем:
Город мой, - мне всюду шепчет Каин, -
Авелю отведены поля, -
или поэтическое размышление о людском "прости", об этом грустном слове человеческой разлуки, в которой утешает себя автор тем, что земное "прости" - "глагол разлуки с миром, глагол свиданья с Божеством"; кто прощается с землею, тот встречает небо; или на смерть Каратыгина написанные стихи об артисте: когда он умирает, занавес опускается навсегда: