И, верно, чуя, что просторней,
Смелей и слаще, и задорней
Весенний свищет соловей.
Сам Фет чужих краев и не любил посещать. Белая петербургская ночь, эта "бледная и вдохновенная ясновидящая", была для него слаще южных,
И я, как первый житель рая,
Один в лицо увидел ночь, -
потому что она - "ночь вполне разоблаченная", а ведь он вообще природу разоблачал, чувствовал ее, как и все на свете, в ее тонкости и в ее обнаженности.
И если эта ночь имеет для него особое лицо, которое всегда томило его нежно и бестелесно, если ночь вообще занимает в его стихах такое видное место, если она для него - как бы самостоятельная, отдельная личность, как бы та третья, которая своим благословением осеняет влюбленных, то это потому, что, и сама обнаженная, и наготу природы являющая, она не тяжела, она легче дня и этой отрешенной легкостью своею ближе, чем день, к миру, т. е. к душе. Больше ночью, чем днем, живет душа. Ночью можно "глядеть в лицо природы спящей и понимать всемирный сон"; ночью, во мраке уединения, виден "единый путь до Божества". И ночь - это женщина. Для Фета же каждая пядь природы дышит зримой или незримой женственностью - в лад его собственному настроению. Дымку этого настроения и своей душевности вообще он набрасывает на свои ландшафты, и поэтому от них становится "сердце опять суеверней", и они рисуют не то, что бросается в глаза, а бесконечно малое, интимное, чуть заметное, которое и есть главное, есть душа. Последнее становится первым.
Одинокое, затерянное в огромном, среди космического индивидуальное - это самое существенное, потому что мир - только окрестности, потому что в центре всегда нахожусь я.
Чудная картина,