Слышать запах их странный, родной и зловещий,
Запах ладана, шерсти звериной и роз.
"В час, когда я устану быть только поэтом..." Но на самом деле быть поэтом он никогда не устает, и вся эта география и этнография не глушат в нем его художнической сердцевины, как не заглушает ее и то, что он любит далекое не только в пространстве, но и во времени, помнит историю, вождей прошедшего человечества, друидов и магов, эпос Ассировавилонии и события Исландии в IX веке, - и не увядают для его воображения цветы от отдаленнейших мифологий.
Свои дальние путешествия он совершает не поверхностно, он не скользит по землям, как дилетант и турист. Нет, Гумилев оправдывает себя особой философией движения, "божественного движения", которое одно преображает косные твари мироздания и всему сообщает живую жизнь. Кроме того, у него есть чувство космичности: он не довольствуется внешней природой, той, "которой дух не признает"; он прозревает гораздо глубже ее пейзажа, ее наружных примет, и когда видит луг, "где сладкий запах меда смешался с запахом болот", когда слышит "ветра дикую заплачку, как отдаленный вой волков", когда видит "над сосной курчавой скачку каких-то пегих облаков", то, возмущенный этим показным убожеством и преднамеренной бесцветностью, глубокомысленно восклицает:
Я вижу тени и обличья,
Я вижу, гневом обуян,
Лишь скудное многоразличье
Творцом просыпанных семян.
Земля, к чему шутить со мною:
Одежды нищенские сбрось